- Целуй, - тянется привычно губами ко мне.
Трогаю ее губы своими. Она их растворяет принимает поцелуй, будто опытная куртизанка, языком трогает мои десна, с наслаждением закрывает глаза. Меня бьёт мелкой дрожью от каждого проникновения кончика языка, скользящих движений по деснам, пронзает до самого позвоночника слабой болью, как электрическим током. И яркие вспышки перед закрытыми глазами, с каждой вспышкой все больше парализует волю и способность сопротивляться соблазну.
- Поцелуй меня, как целовал их.
Я прекрасно понимаю, чего она хочет, короткое общение с практикантками даром не далось, она приобрела запретные знания и спешила ими воспользоваться. Я и сам этого хочу! Страстно, безумно, как бездомный щенок, оставшийся без мамки и ищущий сиську везде, где приткнется. Может быть, это хороший выход из нашего положения? Мне нужно постараться оставить отношения на уровне поцелуев, пусть даже эти поцелуи окажутся за пределами всех мыслимых норм морали. Но не более того! Если периодически выпускать из неё пар, это не повредит физиологии неразвитого организма растущей женщины, но кто знает, что станет с её мозгами? В кого она превратится, после таких экспериментов? Плевать! Я хочу! И не могу с собой ничего поделать. Тем более, она сама уже задирает полы прозрачного пеньюара, медленно и изящно. Наклоняюсь, делаю ей слоника в оголенный пупок. Света затаенно смеется, тихим смехом проститутки, которая с большим трудом, таки убедила клиента побыть с ней за определенную плату. Трогает ладошкой мою щеку, как бы, ласково подбадривает: "Ну чего же ты, дурашка, это же, так приятно!" А второй рукой, большим пальцем цепляет за резинку трусиков, давая понять, что разрешает сделать мне это. И я, сорвался. Сдернул невесомые трусики, они и слетели легко, в одно движение. Впился взглядом в вожделенное место. Света, гладит меня по голове, теребит пальцами волосы, и сама затихла, затаилась в нетерпеливом предвкушении чуда, которое обязательно должно с ней произойти. Я не решаюсь сделать первый шаг к новым, еще более острым отношениям, лишь смотрю на маленькое, изящное творение природы, которое повзрослев непременно станет моим прибежищем и утешением, а сейчас нельзя, как бы ни хотелось, как бы не тянуло. Мгновения спрессовались в неповоротливое, глухое безвременье, тягучее сомнение перед выбором всего нашего последующего будущего. Боже мой, что ж я творю? Ну, подай же мне хоть один знак, чтобы понял, что хочу невозможного. Шарахни меня своей молнией, чтоб поджарилась кожа и сплавились кости! С трудом наклоняюсь и лишь легонько, едва коснувшись губами, трогаю, целую запретное.
- Ещё, - шепчет Света, и шепот походит на стон, - ещё.
Она испытывает оргазм? Или имитирует, как ее учили извращенные практикантки? А вообще, испытывают ли оргазм дети? Не помню... Когда я начал мастурбировать? Какие испытывал ощущения?
Света дрожит, выгибается дугой и мышцы ног напряжены до предела, шепчет, шепчет взахлеб, частит невнятно, в нетерпеливом ожидании лавины:
- Еще... Еще... Еще... Еще...
Потом:
- Я умираю! Дядя Сережа... Я умираю...
Размякла. Всё... Поднимаю голову смотрю ей в лицо, выискивая хоть чуточку счастья. Она слабо улыбается.
- Тебе хорошо?
- Мне хорошо... мне хорошо... мне хорошо...
И через несколько мгновений вырубилась, уснула на полуслове.
- Спи, моя маленькая принцесса. - шепнул я, целуя её в лоб, укрыл одеялом.
А потом закрылся в ванной и онанировал под шум воды душа как занюханный зек в одиночной камере. В голове стояла картинка, как ни пыжился вызвать другие - возбужденное лицо Свети и алые губы шепчут: "Еще! Еще! Еще!" Другая женщина не проявлялась ни при каких усилиях. Только пару раз на мгновение появлялась Марина и Света ее вновь заслонила властно и безраздельно. Я и перестал сопротивляться. Хоть так, слить в канализацию переполняющий спермотоксикоз, но прямого контакта не допустить. "Ну, как тебе?" - язвительно спрашивает внутренний голос. Странно, абсолютно странно. Я не испытываю угрызений совести! Ожидал очередного всплеска самоедства и запилов, но ничего подобного нет. Сейчас я поступил плохо, очень плохо, так плохо, как никогда в своей жизни. Но мне, хорошо! Завернувшись в банный халат сел в кресло, чтобы видеть спящую Свету, взял компьютер, продолжить работу над панорамой.
Так. На чем остановились? Глаза! Отражение их в начищенном участке рельсы. Эта главная деталь картины, весь смысл, ради чего все и затевается. Сделать так, чтобы под разным углом зрения было отражение разного состояния души. Как в калейдоскопе. Повернешь на один градус - страх, еще немного - надежда, а если немного видна девочка, расставившая руки, как птица крылья - то решимость любой ценой победить, перейти на ту сторону. Как сделать так, чтобы, не меняя выражения лица, протащить столько разных идей? Думай, на то и голова.
В дверь постучали... Даже не постучали, а тихо поскреблись. Кто там еще, так поздно?
- Кто там? - спрашиваю, приблизившись к двери.
- Сережа. Это я.
Верка. Голос пьяный, но агрессии не чувствуется.
- Что тебе надо?
- Открой. Очень серьезный разговор есть...
- Все серьезные разговоры, в трезвом виде.
- Пожалуйста... Мне очень нужно...
- Хорошо, - открываю дверь, - только не шуми, Света спит.
Она пришла сама, без своего сморчка. Видать врезал, порядочно, вывел из боеспособности. Молча указываю ей на кухню, но она всё равно заглядывает в комнату, на диван, где спит Света, вытягивает шею, глаза влажнеют, вот-вот разрыдается: "Доченька..."
- Давай, на кухню, - поторапливаю её, нет у меня столько времени, смотрины устраивать, - что хотела?
- У тебя выпить есть? -спрашивает, всхлипывая и усаживаясь на мое место у окна.
- Нет. В доме не держу, да тебе и так хватит.
- Дай салфетку...
Я указываю пальцем на салфетницу, которая стоит перед самым её носом и уже начинаю нетерпеливо потопывать ногой под столом, ну, чего тянешь, говори и уходи. Таки допустил ошибку, когда позволил войти, надо было самому выйти на площадку и там дать ей возможность высказаться. Она тянет время, сморкается уже в третью салфетку, четвертой вытирает слёзы. Честное слово, спектакль соплей устроила.
- Итак! - говорю уже менее терпеливо, - говори быстрее, у меня работы много, а я хочу спать.
- А ты, где спишь? - спросила она, как бы между прочим, сморкаясь в пятую салфетку.
- Какая тебе разница, где сплю? На полу. Половиком укрываюсь. Говори - зачем пришла и вымётывайся.
- Моя доченька! - опять всхлипнула она и готова уже была разрыдаться, - я её так люблю!
- Так, - говорю, уже окончательно потеряв терпение, - проваливай. Ты мне это пришла рассказывать в двенадцать часов ночи?
- Ы-ы-ы, -рыдает, типа безутешная мать, потерявшая ребенка, и ей ничего больше не осталось, кроме как оплакивать утрату.
Понятно, на жалость и сочувствие пробивает, значит нужны деньги, только вопрос, сколько и как часто.
Скрестил руки на груди и незаметно достал сотовый телефон, включил на запись. Решил ей помочь сформулировать эту мысль, а то, до утра будет мне компостировать мозг и составлять ненужную компанию:
- Сколько?
- Сто тысяч, - у Верки мгновенно высохли слезы, - а чего, сколько?
- Значит, сто тысяч, и ты оставляешь нас со Светой в покое, навсегда?
- В покое? Нет. Ты, значит, трахаешь мою маленькую доченьку, а я тебя, в покое? За сто тысяч?
- Я её, не трахаю! Но, допустим. Сколько тебе нужно, чтобы ты исчезла из Светиной жизни?
- Двести, - сказала она, затем подумала немного и добавила, - если не трахаешь.
- А если, трахаю? - во мне запрыгал чертик на резиночке, и я начал язвить.
- Тогда, триста! - парировала Верка не моргнув даже.
Ах ты ж, гадина! Я ей триста и могу использовать девочку как хочу? Готова дочку продать какому угодно извращенцу. Но я ей это не сказал, лишь хищно оскалился, поставил точку над беседой поднимаясь:
- Завтра, в час дня, идем к нотариусу, и ты подписываешь отказную от Светы, передаёшь родительские права мне, за триста тысяч. Ясно?
- Ясно, - говорит, а сама даже не собирается уходить.
- А теперь, вымётывайся. мне работать нужно.
- Ты ещё, моего Коленьку избил, - всхлипнула было она, но я ее упредил:
- Вопрос о нем не стоял, пусть сам приходит, свои проблемы решать.
- А ты его снова побьёшь!
- Побью, если заслужит.
- Ну, дай хоть тысячу! На лечение!
- Знаю я, ваше лечение, - сказал, но тысячу дал. Надо было не давать, а то, повадятся, на похмелку сшибать, уточнил, делая голос максимально строгим, - завтра, получишь двести девяносто девять.
- Ну, чего ты, жадничаешь? Он же трудовую способность потерял!
- И у него есть работа?