Когда Соня очнулась от своих мыслей, он уже стоял над худым некрасивым мужчиной, залитым кровью. Одна из медсестер метнулась в его сторону, но другая, дернув ее за рукав, потащила к другому пострадавшему.
— Подождет.
— Почему? — удивилась первая.
— Водитель маршрутки, — кивнула та на худого. — Из-за него все и случилось.
Соня смотрела, как Табрал просто стоит над раненым, и вроде бы ничего не делает. Но потом водитель заплакал, а через несколько секунд его тело стали сотрясать настоящие рыдания.
— Что же я наделал, — завыл он, — какой же я дурак. Боже, нет, — он метался на носилках, едва не сваливаясь с них. Но окружающие были слишком заняты, чтобы успокаивать его истерику. Испачканным в крови кулаком он бил себя в грудь. Соня взглянула на лицо Табрала и увидела там следы едва заметного удовлетворения. Затем он резко развернулся и, как всегда, зашагал прочь.
«Значит, смертей больше не будет», — с облегчением подумала Соня и снова с тоской посмотрела на девочку. Будет ли он также нежен с ней, когда настанет ее время? Или заставит раскаиваться и горько плакать? Соня вдруг поняла, что для нее почему-то важно не выглядеть перед ним полным ничтожеством. Не важно, что она натворила и что скажут весы добра и зла, но она имеет право уйти человеком, сохранив хотя бы каплю достоинства.
Храбрые уходят, не оборачиваясь
— Выглядишь, как воин, — добродушно усмехнулся Чу Пен, когда Соня заглянула к нему вечером на чай.
— Только безоружный, — ответила она, усаживаясь на подушку.
— Оружие бывает разным, — заметил старик, заливая кипяток. — Можно вооружиться мужеством, верой или состраданием. Но главное, что отличает воина — это его внутренняя сила и честь.
— Мундира, — добавила Соня и рассмеялась.
— У меня ты смеешься, а Ира жалуется, что ты не улыбаешься.
— Жалуется? — насторожилась Соня.
— Успокойся, — махнул рукой Чу Пен, — она переживает за тебя. Не будь такой резкой, это необязательно.
Соня приняла из его рук чашечку и совет, и постаралась расслабиться, что было не так уж и сложно с удивительным чаем Чу Пена. В его аромате чудился и жасмин, и цветочный мед, и ваниль.
— Больше ни о чем не спросишь? — мягко подшутил над ней старик. — Ты ведь так любишь вопросы.
— У меня уже больше ответов, чем мне нужно, — ответила Соня, и Чу Пен удовлетворенно кивнул, словно она, наконец, сказала что-то мудрое.
— Так и есть, — согласился он.
И они остались сидеть в тишине, нарушаемой лишь периодическими глотками и звуками чашечек, опускаемых на стол. Рядом с Чу Пеном время текло словно бы в ином ритме, неспешнее и мягче. И он не вел себя с Соней, как с больной. В его отношении к ней с самой их первой встречи ничего не изменилось, разве что они стали ближе. И хотя, все те слова, которыми они обменялись, исчислялись парой сотен, Соня стала воспринимать его, как своего наставника и друга. А что чувствовал Чу Пен — было загадкой, он обычно сидел рядом, полуопустив веки и то ли присутствуя, то ли отсутствуя. Но рядом с ним в душе наступал мир, и сами мысли о конечности всего сущего уже не казались такими непоправимыми.
— Если хочешь избежать хаоса в момент смерти, — сказал Чу Пен, — нужно войти в нее осознанно. Тогда ты будешь понимать, что происходит, и никакой демон тебя не напугает. Потому что ты поймешь, что то, что ты видишь — всего лишь его игра, независимо от того, кем он тебе предстанет.
— Но ведь это не изменит результата, верно? — подняла глаза Соня.
— Нет, — мягко улыбнулся Чу Пен, — но избавит тебя от иллюзий.
— Вы не слишком-то верите, что у меня они будут радостными? — уточнила девушка.
— Дело не в этом, — отозвался Чу Пен, прихлебывая, — иллюзии, какими бы они ни были — ложь. Незачем обманывать себя, если этого можно избежать.
Соня задумалась над его словами, но не могла согласиться с ними полностью.
— А что будет потом?
— Мы ведь говорили об этом: рай или ад, — усмехнулся старик.