Я вызвал его в гараж, категорически запретив ставить об этом в известность Дару. Что привело его туда в рекордно короткие сроки.
- Марина сообщила тебе о нашем договоре впредь все секреты отменить? - спросил я его в лоб, чтобы пресечь любые возможные отговорки.
- Марина? - захлопал он коровьими ресницами, отдуваясь. - При чем здесь Марина?
- При том, что если ты ее ко мне на переговоры подсылаешь, - чуть не вышел я из себя при виде его невинного недоумения, - будь любезен мои встречные условия выполнять.
- Какие условия? - начал он медленно наливаться краской. - Что ты несешь?
- Почему я не знаю, что тебе велели по детям отчеты писать? - решил я прекратить бездарные потуги этого провинциального актера. - Почему я не знаю, что ты в них пишешь?
- А тебе, что, нет? - вытаращился он на меня.
В ушах у меня зазвучала эхом просьба моего главы держать его в курсе совершенствования моей дочери. Но она не имела ничего общего с тайным поиском компромата, которым занимались светлые.
- В отличие от тебя, - отвел я, наконец, душу, вложив в свои слова все свое презрение к нему, - я никогда бы не согласился шпионить за ней.
- Макс, ты не понимаешь, - залопотал он, словно в горячечном бреду, и трясясь соответственно. - Я почти уверен, что у нас что-то поменялось. Радикально. Мне кажется, авария была самодеятельностью наблюдателей, и теперь наши окончательно убедились в их предвзятости. Раз родителям дают высказаться, понятно, что приветствуют положительные отзывы. Я еще радовался, что Дара с двух сторон самую лучшую характеристику получит. А вот Игорь...
Он осекся и отвел от меня взгляд, страдальчески сморщившись.
- Что? - прищурился я, раздувая ноздри.
Лишь только услышав это имя, я практически не сомневался в продолжении. По всей видимости, всеобщий любимчик выказал недовольство тем, что центр внимания сместился от его особы в сторону моей дочери. Не исключено, что именно поэтому он вновь отдалил ее от себя, мстя за потерю популярности. Вот как только ей глаза открыть на очевидные истины?
- Игорю некому положительную характеристику давать, - вновь обрел дар речи светлый энтузиаст, но уже замогильным тоном и глядя себе под ноги. - Анатолия нет, мне в этом праве отказали, а его наблюдатель точно продолжает доносы на него строчить. Нужно срочно воспоминания писать, - добавил он, просительно заглядывая мне в глаза.
Я не имел ни малейшего намерения выступать адвокатом любимчика светлых. Можно было не сомневаться, что в этих мемуарах у него их и без меня вполне достаточно обнаружится. Свою задачу в этом проекте я видел в максимально полном и доступном изложении позиции своего отдела.
Я написал свою часть на одном дыхании. С одной стороны, меня ограничили довольно узким временным промежутком, а с другой - накопилось за все эти годы, и фразы ложились на бумагу одна за другой, словно я их в лицо бросал нашим оппонентам, закостеневшим в уверенности в своей непогрешимости.
Затем мне пришлось ждать своих соавторов. И меня ничуть не удивило, что больше всего времени понадобилось карающему мечу - он, надо понимать, не один день разбирался, каким концом ручку к бумаге прикладывать. Изящная словесность - дама тонкая: приказам не подчиняется и требует обходительности и воображения.
Чтобы хоть как-то отвлечься от снедающего меня нетерпения, я написал еще и свои личные мемуары, в которых в мельчайших подробностях изложил все до единого свои воспоминания о Даре.
Сделал я это по двум причинам. Для начала, перечитав свое первое творение, я решил, что был в нем, пожалуй, немного резок. К такому же выводу очевидно пришла и моя дочь. Через несколько дней после того, как я передал ее опекуну свою главу, она позвонила мне.
- В отношении Игоря ты не прав, - сухо проговорила она, едва поздоровавшись. - И однажды тебе придется это признать. Надеюсь, мне в лицо.
- Договорились, - легко согласился я. - А если я окажусь прав, это признаешь ты. Тоже мне в лицо.
Переписывать свою главу я не стал даже в угоду ей. В ней был запечатлел крик моей души - и как представителя альтернативного и, прямо скажем, гонимого меньшинства, и как ущемленного во всех правах ее отца - и я решительно отказался смягчить хоть единое свое слово.
Но самое главное - я скрупулезно записал свои воспоминания на тот случай, если мне все же не удастся уберечь Дару от судьбы Татьяны. И моя уже глубоко укоренившаяся настороженность в отношении светлых и в этот раз оказалась оправданной.
Как только мемуары были, наконец, готовы, я немедленно передал их своему главе. И на следующий же день выяснилось, что светлые молниеносно ввели новые драконовские правила, которые практически перечеркнули возможность нашего с ними неконтролируемого контакта.