Он вызвал меня поздно вечером. Короткой резкой вспышкой больничной палаты в моем горячечном сознании. Как будто молния ее на мгновение осветила в глухой ночи. У меня ноги подкосились в ожидании неминуемого удара. Хорошо, что я все еще на шезлонге лежал.
- О чем вы вчера говорили? - прогремел, как и положено, гром вслед за молнией.
- Ни о чем особенном, - поморщился я от его оглушающего раската.
- Вот не надо мне - ни о чем! - накрыло меня следующим. - Опять комбинировать взялся?
- В смысле? - панически затряс я головой, чтобы в ушах шуметь перестало.
- Раньше она не слушала, - загрохотало в них с удвоенной силой, - а теперь вообще не слышит!
- Так орать меньше надо, - тонко намекнул ему я.
- Орать?! - прошел мой тонкий намек мимо него. - Мы все ей целый вечер звоним, чтобы она на нас, а не на наблюдателей выплеснулась. А она каждому, как пластинка заевшая: Все в порядке, все спокойно, все под контролем! Под чьим контролем, я спрашиваю? Что ты ей уже наплел? Мне твои маневры уже...
- Подожди, - перебил я его, пытаясь поймать какую-то важную деталь в его словах.
- Чего мне ждать, я спрашиваю? - Моя прямая просьба пошла вслед за тонким намеком. - Чего мне на этот раз ждать? В последний раз я ее такой помню перед той аварией. Вроде, и говорит, и слушает, а сама за непроницаемой стеной. Чем тогда кончилось? Мало вам?
Он продолжал бушевать, но мне словно звук отключили. Поймал я ту деталь за хвост. Как только слово «непроницаемость» прозвучало.
Татьяна никогда не умела сражаться. Встречаясь с непреодолимой и подавляющей ее силой, она всегда ныряла в себя, как в самое надежное укрытие. Поначалу я ее улиткой называл, но со временем более точное определение нашел - подводная лодка. Люки в таком состоянии она задраивала намертво - не достучишься, не дозовешься. Улитку хоть выковырять или выманить можно, а тут приходилось ждать, пока она сама назад выберется.
Стасу я, естественно, рассказывать об этом не стал. Еще захочет, чтобы она и этому всех его костоломов научила - они эту бесчувственность перед любой операцией, как латы, натягивать будут.
Я только спросил его, чем он недоволен. Да, мы говорили с Татьяной о наблюдателях - о повышенной осторожности в их подразделении. Да, в результате разговора она сумела взять себя в руки - первый, самый сложный, день тому подтверждение. Да, она держит себя под контролем все время - что дает веские основания надеяться, что наблюдателям не удастся спровоцировать ее. В чем проблема?
Ответа у Стаса не нашлось, и он отключился, проворчав напоследок, что проблема не в чем, а в ком, из-за кого он скоро параноиком станет.
Ответ нашелся у меня. После того, как я добрых полчаса провалялся на шезлонге, раздуваясь от гордости за Татьяну. И за себя. Нет, ну какие мы с ней молодцы: я ей земные воспоминания вернул, а она выудила из них свое самое необходимое сейчас свойство. И, видно, заранее готовиться начала - отсюда и та легкая отстраненность в разговоре со мной. А я еще усомнился в ней - решил, что отцам-архангелам и к ней удалось ключик подобрать...
Минуточку, когда это так складывалось, чтобы нужное умение само собой в нужном месте и в нужное время появлялось? В смысле, не у меня. Причем, в родных пенатах даже мой непревзойденный закон надобности пару раз сбой давал. Пока я силой воли его не подкрепил. А Татьяне и до моего характера, и до моего опыта далеко.
Неужели они опустились до того, чтобы неопытностью ... нет, даже не молодых сотрудников, а всего лишь соискателей пользоваться? Святые отцы-архангелы, это не о вас! Это уже не невинные шутки над одним из лучших профессионалов среди ваших подчиненных. Это, скорее, какие-то смутные силы у вас под носом орудуют, пока вы этими шутками развлекаетесь.
Кто же это может быть? Я уже задавался этим вопросом - до возвращения памяти Татьяны. Подозревал и наблюдателей, и внештатников, даже целителей - в превышении полномочий. Но судя по моему общению с ними - а также по неудаче, которую потерпело требование наблюдателей ликвидировать всех ангельских детей - ни у одного подразделения не было достаточного влияния на отцов-архангелов, чтобы заставить их переступить через основы основ нашего сообщества.
В конце концов, незыблемость их моральных принципов намертво впечатывается в сознание всех вновь прибывших ангелов в качестве образца для подражания на всю последующую вечность.