Я даже не очень расстроился, когда Татьянину группу все же разбили, приставив каждого новичка к отдельному целителю. Всех их оставили в роли той же публики, лишь переведя с галерки в первые ряды партера.
От постоянного стояния на месте у меня уже все мышцы взбунтовались, требуя хоть какой-то физической нагрузки — и я с удовольствием курсировал от одного объекта своего наблюдения к другому. Фиксировать в своих заметках мне было особо нечего — кроме выражения лиц, судя по которым, я предположил, что самым сложным для них окажется отнюдь не курс Стаса. И самым низкорезультативным.
Решив, что отцы-архангелы соблаговолили, наконец, предоставить мне давно и честно заработанную передышку, я не потрудился вспомнить, что к Татьяне вернулась вся память. Вместе с ее земным неприятием несправедливости, боли и страданий кого бы то ни было.
Проворонил я ее выход из партера прямо на сцену. Я ведь знал, что и на земле, если у кого-то возникала потребность выговориться, чтобы облегчить душу — все к ней всегда шли. Мог с самого первого дня начать внушать ей, что перед ее глазами разворачивается всего лишь представление, призванное ознакомить новичков с типичными случаями в работе целителей.
А потом уже было поздно. Ее первое же сольное выступление завершилось таким фурором, что прямо на следующий день его официально ввели в подготовительный курс целителей в качестве примера для новичков. Больше всего меня задело то, что я узнал о ее успешном воздействии на «пациента» вместе с ними. Татьяна, разумеется, почувствовала это и так смутилась, что у меня язык не повернулся отчитать ее.
Естественно, с того момента пункт моего наблюдения перестал быть передвижным. Чтобы я мог держать под контролем вспышки этого яркого дарования. Вернее, попытаться держать их под контролем. Без особого, впрочем, успеха. Татьяна всякий раз настолько глубоко уходила в разговор с «пациентом», что все мое внушение начинало метаться в панике в поисках пропавшего с радаров объекта. Точь-в-точь как на земле, когда она наглухо в себя уходила, словно все люки на подводной лодке задраив.
Но я бы, конечно, все равно пробился к ней — как не раз на земле делал — если бы сам постоянно не отвлекался. На то, как умело она строила диалог с «пациентом», как мастерски выводила его из замкнутого круга его комплексов и фобий. Не скрою, меня просто распирало от гордости — вот не зря все же она столько лет провела на земле рядом со знаменитым, скажу без ложной скромности, психологом.
Против воли у меня в голове даже начали рисоваться картины нашей совместной работы на земле, если нам все же придется туда беженцами отправляться.
Мне нужно было гнать эти мысли от себя — такой вариант я рассматривал как самый крайний из всех запасных — а я ловил себя на мысли, что все чаще прислушиваюсь к Татьяниным беседам исключительно профессионально. Отмечая про себя, как можно улучшить ее контакт с «пациентом» и его восприимчивость.
Ей я, разумеется, ничего не говорил, чтобы не поддерживать ее интерес к целительству, но и охлаждать ее пыл у меня никаких оснований не было — не объясняя ей причины необходимости избегать особо впечатляющих результатов.
Впрочем, избежать официального признания Татьяниных психологических способностей можно было и другим способом. Убедившись, что до нее мне внушением не достучаться, я принялся воздействовать — крайне осторожно, в присущей мне виртуозной манере — на целителей, присутствующих на ее сеансах.
А потом, для верности, и на всех остальных, находящихся в их павильоне.
Мысль угостить этих уверенных в неприкосновенности своих угодий врачевателей их собственным лекарством пришла мне в голову во время их демонстрации процедуры чистки памяти.
Я сам подвергался ей после каждой успешно завершенной миссии хранителя на земле, но, разумеется, ничего о ней помнил — так же, как и о подробностях предшествующей работы с человеком. Поэтому для меня эта процедура также оказалась внове — и оттого еще более устрашающей.
Я представил себя на месте этого связанного по рукам и ногам ангела. Я представил себя в этом кресле после нашего с Татьяной перехода в родные, как мне когда-то казалось, пенаты. И впервые совершенно искренне, без малейшего сарказма, поблагодарил в душе отцов-архангелов, или безликих их, или и тех, и других в одном лице, за то, что меня не подвергли стандартной процедуре, а решили наказать памятью.
Ведь если бы меня лишили ее так же, как Татьяну, кто бы ее в чувство привел? Кто бы меня в чувство привел? Стаса не предлагать. Так бы мы с ней и существовали до сих пор, вежливо кивая друг другу при редких встречах?
Татьяне же это зрелище далось намного сложнее. Что, собственно, и дало толчок моим мыслям хоть немного отплатить манипуляторам их собственной монетой. А потом еще и бледная немочь дополнительного пинка этим мыслям дала.
Слушая его разглагольствования о всех положительных эффектах чистки памяти, я едва сдерживался. Его высокопарные сравнения слишком живо напомнили мне мои собственные объяснения Татьяне — в начале нашего знакомства — необходимости разгрузки памяти. Но я, по крайней мере, сам эту экзекуцию уже не раз к тому времени прошел!
А этот — понятия еще не имеющий ни о победах ангельских, ни об их поражениях, ни о титанических усилиях, чтобы достичь первых и не допустить вторых — имеет наглость рассуждать, от чего ангелы сами, понимаешь, обязаны избавляться!
Татьяна хорошо тогда сказала о безмозглом обрубке, который останется после такого отсечения всего ненужного с рациональной точки зрения. Я бы, правда, поправил ее — не безмозглом, а бездушном. Это роботу плоть с ее болезнями и морщинками от смеха не нужна — ему важно, чтобы скелет исправно функционировал.
Но некую извращенную логику в словах этого невзрачного робота мне все же пришлось признать. Для его стремления к подавлению всех вокруг, подмеченного еще темным гением, такой способ воздействия на сознание должен был казаться идеальным.
А вот нам такие радикальные «целители» совсем не нужны. Я добавил в свое внушение целителям не увлекаться успехами Татьяны отдельный пункт — присмотреться к Тени на предмет наличия у него тех самых садистских наклонностей, искоренять которые они были призваны.
И, похоже, перестарался. Оставляя полностью отключающуюся от меня Татьяну, чтобы понаблюдать, порядка ради, как идут дела у ее соучеников, я довольно скоро обнаружил, что Тень проводит почти все учебное время у чистильщиков памяти. Отлично — заметили его нездоровые наклонности и присматриваются. Зажав в кулак неприятные ассоциации, я начал задерживаться в этом помещении — и чтобы подкорректировать, если понадобится, настороженность целителей, и чтобы в отчете факты его отклонений зафиксировать.
Он не просто следил за действиями целителей, как другие новички — он все время вопросы задавал. И направленность их мне еще меньше понравилась. Я вспомнил его удивление реакции Татьяны на эту процедуру — с точки зрения этого психопата, главное было выяснить, почему ее недостаточно качественно всех воспоминаний лишили.
Вот с этими вопросами он и приставал, в основном, к целителям. Мое внушение сработало — ему давали, как правило, общие и обтекаемые ответы по процедуре, постоянно отсылая его к углубленному курсу, который ожидает выбравших данное подразделение.
Он не угомонился. Так же, как в нашем павильоне, когда напросился ко мне в жесткое обучение. Так же, как у карателей, когда бросался в атаку из любого укрытия. Здесь он вызвался в добровольцы в то кресло. Без анестезии в виде отключения сознания перед блокировкой памяти.
Я подал было голос о недопустимости экспериментов над новичками… Но в головах у целителей, похоже, уже прочно засела внушенная мной мысль об искоренении патологий. Коротко глянув на меня, один из них уверенно заявил, что приобретенные знания затронуты не будут — только излишняя, обременительная в ангельской жизни информация.
Тень еще раз во всеуслышание подтвердил добровольность своего намерения.
Я пожал плечами. Его память — его дело. Если его заставят забыть его одержимость превосходством во всем и над всеми, хуже точно никому не будет. А заодно и все его земные обиды, чтобы перестал кислые рожи корчить при одном только упоминании о земле. А заодно и причину этих обид, о которой Татьяна из своей страсти к справедливости ему поведала…
Минуточку! Я похолодел. Это же сейчас целители у него в памяти копаться начнут и все это там обнаружат! И рассказ Татьяны о природе Тени, и наши воспоминания, которые она ему подсунула, и сам факт возвращения ее памяти. А значит, и их собственную недоработку в устранении этой ее памяти. А мы сейчас оба здесь, прямо у них под руками…
Я резко встал и категорически заявил, что добровольно или нет, но имеет место подготовка несанкционированного вмешательства в сознание нашего будущего кадра.
Целители не дрогнули, упирая на полное согласие вышеупомянутого кадра.
Я признал, что не уполномочен вмешиваться в методику их подготовки все того же кадра, но, являясь официальным наблюдателем за этой подготовкой, требую от них письменное подтверждение, что они берут всю ответственность за эксперимент на себя и обязуются не разглашать никакие его подробности.