В нашей воображаемой беседе тоже, в основном, она говорила. Но не бомбардируя меня своими «Почему» и «Зачем» до моей окончательной потери связного мышления, а рассказывая мне о том, как она проводит каждую минуту своих дней, как ей меня не хватает и как она на все готова, лишь бы я поскорее вернулся.
На последней фразе я ее поймал и мягко, но твердо объяснил, что наше максимально быстрое воссоединение целиком и полностью находится в ее руках. Разумеется, ей это понравилось.
Я добавил, что никто, кроме нее, не может развязать мне руки, чтобы последние вплотную занялись моим освобождением. Она тут же загорелась идеей освобождения меня в четыре руки.
Я деликатно напомнил ей, что мои руки привыкли самостоятельно справляться с поставленными перед ними задачами, и единственное подкрепление, от которого они бы не отказались — это моя голова, если бы удалось каким-то чудесным способом освободить ее от постоянных мыслей о ее, Татьяниной, безопасности.
После чего наш даже воображаемый разговор совершенно вышел из-под моего контроля. Снова говорила одна только Татьяна, засыпая меня примерами из нашей земной жизни, в которых якобы я прямо шагу не мог успешно ступить без ее, Татьяниной, помощи.
Я решительно прервал ее, заподозрив очередной всплеск чувства юмора неуловимых отцов-архангелов.
Во время моего пребывания на земле в невидимости, мое внушение Татьяне было безотказным.
После перевода меня в открытые земные резиденты, мой монолог превратился в наш с ней диалог, и мне уже пришлось убеждать ее словесно, с немалым иногда трудом подыскивая аргументы, способные справиться с ее упрямством. Но все же успешно. Большей частью.
И после нашего с ней перехода в родные пенаты контакт этот не потерялся, даже когда все остальное у нее в памяти было подавлено. И со всеми нашими неслыханными способностями, вдруг зацветшими буйным цветом — уж не вознамерились ли, шутки ради, отцы-архангелы и дальнодействие моего внушения увеличить, и Татьяне мысленное слово оставить? На пару с ее упрямством, только крепнущим под моими вескими аргументами.
Это что — я только что сам внушил ей, что и здесь без нее не справлюсь?!
Я снова вызвал Стаса. Лишь только услышав утробное рычание, я без всяких церемоний заявил ему, что Татьяниным докладам доверять нельзя. Потому что она опасность не заметит, даже если ей ее прямо под нос подсунуть. А если и заметит, то не придаст значения. А если и придаст, то совершенно не то. А посему задача Стаса не уши развешивать, а бросить все силы на вывод неискушенного молодого специалиста из опасной зоны. Как его, Стаса, должность обязывает. Даже если для этого вывода силу придется применить. Что ему, Стасу, полномочия вполне позволяют.
— Разрешите приступать? — перебил он меня, и оборвал контакт.
Я подчеркиваю, святые отцы-архангелы, последний момент. Мне просто не оставалось ничего другого, как прибегнуть к единственному оставшемуся, откладываемому до самого последнего момента, средству.
— Что случилось? — заполнил картину леса у тайника все еще непривычно собранный голос.
— До меня дошел слух, — осторожно начал я, — что… за Татьяной присматривают?
— Она очей моих услада, — сменил темный гений отрывистость на знакомое бульканье, — и угощение для ума!
— Ты свои глаза при себе держи, — мгновенно забыл я о цели своего звонка, — а то лишишься их.
— Твоих пустых угроз бравада, — залопотал он еще насмешливее, — смеется над тобой сама.
— Смешно тебе? — скрипнул я зубами от осознания своего полного бессилия. — Ты помнишь, о чем я тебя просил?
— А я все и сделал, — небрежно бросил он. — И по открытому тоннелю видений дивных рать пошла.
Я почувствовал, что если мне удастся отсюда выбраться, то темные не досчитаются своего языкатого умника. И плевать на их открытый бунт потом. Впрочем, нет, вспомнил я нашу со Стасом схватку с ним, массовое восстание нам не грозит — до конца его прибить у меня вряд ли получится.
— Нет, не все, — с нажимом произнес я. — Был еще договор о приюте.
— При определенных условиях, — отпарировал темный гений, — которых я в данный момент не наблюдаю.
Может, все-таки поторговаться со своими: свобода в обмен на хоть временное выведение из строя мозгового центра темных?
— А ты уверен, — едко поинтересовался я, — что у тебя глаза смотрят туда, куда надо?
— Конечно, — без малейшего колебания ответил он. — И видят они замысловатую загадку, в которой наша совершенно непредсказуемая переменная — не цель, а средство.
— Средство чего? — внезапно охрип я.
— Достижения цели, разумеется, — с легкой досадой объяснил он.
— Какой цели? — вновь обрел я голос, прикидывая в уме шансы обнаружения ключей от входной двери в карманах нокаутированных внештатников.
— Вот это и нужно выяснить, — задумчиво проговорил темный гений, — прежде чем переходить к решительным действиям. Иначе, выиграв сраженье, мы проиграем всю войну.
Я понял, что союзников, на которых можно безоговорочно положиться, у меня больше нет. И Стас, и темный гений видят в Татьяне лишь инструмент для решения своих задач — ценный, пока работает, но отнюдь не незаменимый.
А значит, у нее остался один я, чтобы высвободить ее из всех запутанных клубков интриг и амбиций. Ну и ладно — в первый раз, что ли? Мне куда привычнее действовать по своему усмотрению, а не согласуя каждый шаг с персонажами басни про лебедя, рака и щуку.
План А. Дождаться расследования, поводить пару дней внештатников за нос, отвлекая их внимание от Татьяны, вывести их к тайнику, инвертироваться прямо к распределению Татьяны, насладиться им, сгрести ее в охапку, добраться до темных, а там — на землю.
План Б. В случае дальнейших проволочек с расследованием, ежеминутно бомбить все официальные каналы связи с требованием его немедленного начала. Дальше план А. С единственным дополнением — нокаутировать внештатников перед инвертацией в лесу.
План В. В случае молчания официальных каналов связи, взять внештатников в заложники прямо здесь, потребовать переговорщиков и сделать заявление с повинной. Дальше план А. С другим дополнением — инвертироваться сразу по выходу из здания, чтобы по дороге в лес не нокаутировали меня.
План Г я не успел проработать — за мной пришли. На допрос. Увидев начало реализации самого простого из составленных планов, я чуть не снес внештатников в своем броске к выходу из камеры, Похоже, они приняли мое рвение за попытку к бегству и… Одним словом, скованно прихрамывая между ними к месту долгожданного разбирательства, я мысленно перенес единственное дополнение к плану Б в план А.
Слава Всевышнему, далеко хромать мне не пришлось — дверь в самом конце коридора направо впервые оказалась открыта.
Она вела в совсем небольшую — особенно по сравнению с моими апартаментами — и абсолютно пустую комнату. В смысле, не совсем пустую — посередине ее стоял маленький квадратный стол со стулом позади него и еще одним на некотором расстоянии перед ним. О, подумал я, болезненно морщась, хоть стоять не придется, но ускорять шаг не стал. Чтобы присесть на стул со всем присущим мне достоинством, а не приземлиться на него с пинка охранников.
А на разбирательство-то не похоже, снова подумал я, с облегчением откинувшись на спинку стула и вытянув перед собой ноющие ноги. Все мои предыдущие прегрешения обычно рассматривала куда более внушительная компания. За этот убогий столик разве что один вопрошающий поместится. Хоть бы представился. Интересно, что будет, если я попрошу его инвертироваться, чтобы его подразделение определить?
Обошлось без экстравагантностей. Выйдя из-за моей спины, к столу направился и уселся за него с важным видом один из моих охранников. Тот самый их спикер — но уже не с елейным, а очень даже предвкушающим выражением на лице.
Вот это выражение все и изменило. Я готовился к противостоянию с серьезным противником. С тем, который воспринимает мои действия как однозначно предосудительные, но при этом считает необходимым выслушать меня. И, самое главное, с тем, который облачен полномочиями принимать решения.
Сейчас же напротив меня сидел рядовой исполнитель чужой воли, весь раздувшийся от осознания своей мимолетной важности и упивающийся иллюзией своей власти над добычей, дотянуться до которой у него и ему подобных столько лет руки были коротки.
Они решили, что на этот уж раз крепко схватили меня за горло? Они предвкушают стоны и хрипы, вырывающиеся из этого горла? Вместе с покаянным признанием и мольбой о снисхождении? Чтобы доложить о блестяще и молниеносно проведенном разоблачении, в ходе которого преступник оказался припертым к стенке неопровержимыми доказательствами и тут же пошел на сотрудничество со следствием?
Ладно, поехали. Интересно, куда они смогут меня припереть, если я сразу на сотрудничество пойду? У них же алгоритм сломается, дополнительные инструкции потребуются — а с ними и столь нужное мне сейчас время.
Я сел на стуле ровнее, глядя на внештатника за столом с вопросительной готовностью.
— Вы признаете, — прочистив горло, начал он, — факт создания и распространения в ангельском сообществе несанкционированной литературы?
— Разумеется, я признаю факт ее создания, — истово закивал я.