— Ни о чем особенном, — поморщился я от его оглушающего раската.
— Вот не надо мне — ни о чем! — накрыло меня следующим. — Опять комбинировать взялся?
— В смысле? — панически затряс я головой, чтобы в ушах шуметь перестало.
— Раньше она не слушала, — загрохотало в них с удвоенной силой, — а теперь вообще не слышит!
— Так орать меньше надо, — тонко намекнул ему я.
— Орать?! — прошел мой тонкий намек мимо него. — Мы все ей целый вечер звоним, чтобы она на нас, а не на наблюдателей выплеснулась. А она каждому, как пластинка заевшая: Все в порядке, все спокойно, все под контролем! Под чьим контролем, я спрашиваю? Что ты ей уже наплел? Мне твои маневры уже…
— Подожди, — перебил я его, пытаясь поймать какую-то важную деталь в его словах.
— Чего мне ждать, я спрашиваю? — Моя прямая просьба пошла вслед за тонким намеком. — Чего мне на этот раз ждать? В последний раз я ее такой помню перед той аварией. Вроде, и говорит, и слушает, а сама за непроницаемой стеной. Чем тогда кончилось? Мало вам?
Он продолжал бушевать, но мне словно звук отключили. Поймал я ту деталь за хвост. Как только слово «непроницаемость» прозвучало.
Татьяна никогда не умела сражаться. Встречаясь с непреодолимой и подавляющей ее силой, она всегда ныряла в себя, как в самое надежное укрытие. Поначалу я ее улиткой называл, но со временем более точное определение нашел — подводная лодка. Люки в таком состоянии она задраивала намертво — не достучишься, не дозовешься. Улитку хоть выковырять или выманить можно, а тут приходилось ждать, пока она сама назад выберется.
Стасу я, естественно, рассказывать об этом не стал. Еще захочет, чтобы она и этому всех его костоломов научила — они эту бесчувственность перед любой операцией, как латы, натягивать будут.
Я только спросил его, чем он недоволен. Да, мы говорили с Татьяной о наблюдателях — о повышенной осторожности в их подразделении. Да, в результате разговора она сумела взять себя в руки — первый, самый сложный, день тому подтверждение. Да, она держит себя под контролем все время — что дает веские основания надеяться, что наблюдателям не удастся спровоцировать ее. В чем проблема?
Ответа у Стаса не нашлось, и он отключился, проворчав напоследок, что проблема не в чем, а в ком, из-за кого он скоро параноиком станет.
Ответ нашелся у меня. После того, как я добрых полчаса провалялся на шезлонге, раздуваясь от гордости за Татьяну. И за себя. Нет, ну какие мы с ней молодцы: я ей земные воспоминания вернул, а она выудила из них свое самое необходимое сейчас свойство. И, видно, заранее готовиться начала — отсюда и та легкая отстраненность в разговоре со мной. А я еще усомнился в ней — решил, что отцам-архангелам и к ней удалось ключик подобрать…
Минуточку, когда это так складывалось, чтобы нужное умение само собой в нужном месте и в нужное время появлялось? В смысле, не у меня. Причем, в родных пенатах даже мой непревзойденный закон надобности пару раз сбой давал. Пока я силой воли его не подкрепил. А Татьяне и до моего характера, и до моего опыта далеко.
Неужели они опустились до того, чтобы неопытностью… нет, даже не молодых сотрудников, а всего лишь соискателей пользоваться? Святые отцы-архангелы, это не о вас! Это уже не невинные шутки над одним из лучших профессионалов среди ваших подчиненных. Это, скорее, какие-то смутные силы у вас под носом орудуют, пока вы этими шутками развлекаетесь.
Кто же это может быть? Я уже задавался этим вопросом — до возвращения памяти Татьяны. Подозревал и наблюдателей, и внештатников, даже целителей — в превышении полномочий. Но судя по моему общению с ними — а также по неудаче, которую потерпело требование наблюдателей ликвидировать всех ангельских детей — ни у одного подразделения не было достаточного влияния на отцов-архангелов, чтобы заставить их переступить через основы основ нашего сообщества.
В конце концов, незыблемость их моральных принципов намертво впечатывается в сознание всех вновь прибывших ангелов в качестве образца для подражания на всю последующую вечность.
Значит, смутные силы действуют у них за спиной.
Подрывая, между прочим, не только понятие о неприкасаемости их принципов, но и всеобщую уверенность во всевидении их недремлющего ока.
Из чего следует святая обязанность любого ангела, обнаружившего следы порочной деятельности смутных сил, защитить авторитет и доброе имя своих образцов для подражания.
А именно, вывести смутные силы на чистую воду — прямо под всевидящее око.
В надежде, что оно заметит и акт героизма преданного сотрудника-одиночки.
И оставит его, наконец, в покое, перенеся всю тяжесть своего пронзительного взгляда на обнаруженных им предателей светлой идеи.
Вот пусть их потом и гоняют по бесконечной полосе препятствий, а преданный ангел, как и положено истинному герою, незаметно удалится со сцены и скроется…
Стоп, слушают же, как обычно! Потом додумаю, когда всевидящее око от меня отвернется. Хватит того, что я только что практически обязался раскрыть заговор смутных сил.
Дело за малым — вычислить их. В одиночном заключении. На заброшенном, уже необитаемом горизонте. В отсутствии каких-либо контактов и источников информации. Мысленные не считаются. Один вместо фактов громами и молниями в меня мечет, другой — словесным мусором засыпает.
Святые отцы-архангелы, внесите, пожалуйста поправку в протокол о моих намерениях: Надеюсь, что вы заметите акт небывалого героизма преданного сотрудника-одиночки.
Тьфу ты, прямо как напророчил этот балабол темный, когда разглагольствовал о том, как бы нам втроем с Татьяной в какой-нибудь заброшенный уголок сбежать и решать там в уединенном размышлении великие проблемы мироздания. Только почему-то в заброшенном уединении я один оказался…
Я вдруг замер. Мысленно — тело и так на шезлонге по стойке смирно, как колода, лежало.
Татьяну словно подменили после моего задержания.
Стас говорил, что она никого слушать не хочет.
Но имел в виду при этом себя и нашу земную компанию.
Кроме них, она общалась все это время только с бледной немочью и темным гением.
Первого сразу со счетов можно сбросить — мелковат еще, чтобы смутные силы через него действовали.
А вот темный лицедей давно уже к Татьяне подкрадывался.
И обличье вдруг себе менять собрался.
И я сам его попросил глаз с нее не спускать…
Святые отцы-архангелы, улавливаете ход моих мыслей? Это же типичная тактика темных: отвратить объект своего интереса от всего его окружения, лишить его защиты и поддержки и подчинить беспомощную жертву своей полной власти. Ведь с Галей именно так и было, когда она ко всем нам спиной повернулась и ничего, кроме своего искусителя, на знать, ни видеть не хотела.
Но если Галю мы тогда отстояли, то Татьяны им и подавно не видать. Пока я жив — а я вечен. И обязательства на себя просто так не беру.
Так что попрошу вашего внимания, святые отцы-архангелы еще ненадолго — до развязки рукой подать. Уж простите — трагик из меня никак не получается, завершу я вашу пьесу срыванием масок.
Прямо руки зачесались. Задрожав от нетерпения, я рывком вызвал в памяти картину леса у ручья. Не рассчитал. От длительного безделья сил слишком много накопилось — картинка перед глазами тоже задрожала и начала двоиться. Я бы даже сказал, вращаться — словно меня то по одну, то по другую сторону от поваленного дерева забрасывало.
— Да отключись ты! — раздался у меня в голове протяжный стон.
От неожиданности я отпрянул. Почему-то не в ту сторону. Судя по ракурсу, меня занесло на камни у ручья. Позади ствола.
— Не остановишь лет движенье, — перешел отчаянный стон в пафосное завывание, — и притяжение близких душ.
Да неужели? Ты смотри, как запел! Может, учуял близость провала? Знаю я их темную привычку в чужих мыслях шарить.
— С какой это стати я отключаться должен? — спросил я, чтобы со своими собраться.
— При встрече мысленных вызовов, — заговорил он своим обычным тоном — снисходительным, — более мощный интеллект неминуемо подавляет более слабый. Мне не хотелось задеть твое самолюбие.
Точно. Учуял. Цену себе набивает. Похоже, этот великий интеллект действительно может на расстоянии за чужими мыслями шпионить. И не исключено, что его вот так — ни с того, ни с сего — ко мне потянуло, чтобы обсудить условия почетной капитуляции.
— Чего ты хотел? — дал я ему шанс добровольно во всем сознаться.
— Как хозяин переговоров, — промурлыкал он, — я предоставляю право первого слова гостю.
Однако. Высокий интеллект решил сразу начать с высоких ставок. Вынудить меня прямо в лицо ему обвинение бросить. И потребовать, небось, доказательств. И выяснить заодно, что мне известно. И найти, тем временем, самые естественные объяснения. И превратить, таким образом, свою капитуляцию в торжество справедливости над бездоказательной клеветой. Известная тактика — я сам не раз так поступал.
— Да я, собственно, хотел узнать, как Татьяна, — не дал я ему шанса бить меня моим же оружием. — Стас говорит, что она держит себя в руках, но я удостовериться хотел.
— Как она это делает? — быстро спросил он совершенно другим тоном.
— Что делает? — подобрался я в ожидании первых признаний хвастливого интеллекта.
— Она не держит себя в руках, — объяснил он, — она полностью себя заблокировала. Разум щитом прикрыть несложно — это тоже мыслительный процесс. А вот как она эмоции отключила?