— А я на земле сам на себя работал, — напомнил я ему.
— А здесь не будешь, — отрезал он. — Мне информация отовсюду нужна, чтобы стратегически картину видеть. А у тебя, похоже, появилась возможность во все отделы дверь с ноги открывать.
— Чего это? — оторопел я.
— А ты сколько случаев знаешь, — язвительно поинтересовался он, — чтобы проштрафившемуся хранителю давали каждый отдел на зуб попробовать прежде чем решить, куда пристроиться?
— А это у меня репутация такая, — буркнул я.
— Вот и я говорю, — снова хмыкнул он, — за какие такие красивые глаза ты в эдаком фаворе? Тебя же сейчас, аки редкую птицу райскую, каждый отдел приманить захочет. Вот и пользуйся, — неожиданно добавил он.
— Зачем? — уже всерьез разозлился я.
— Атмосферу пощупать, — вкрадчиво произнес он, — послушать, о чем народ толкует, опусы там-сям разбросать…
На меня вдруг озарение нашло.
— Я так понимаю, ты с Мариной уже поговорил? — спросил я, смиряясь с неизбежным.
— Да нет, я больше слушал, — с готовностью объяснил он. — Все время то одно, то другое ухо прочищая — казалось, что ослышался. Ты с какой стати мне поручения раздавать начал, еще и через кого-то? — вдруг рявкнул он.
— Стас, забыл я, что ей обещал, — прямо сказал я. — Когда Татьяна меня узнала, я вообще обо всем забыл. Но ты же знаешь Марину: ей только скажи правду, она с любого света сживет!
— Знаю, — согласился он, — потому и не сдал тебя. Но ты мне теперь в разведку пойдешь. В другие отделы еще так-сяк, а у аналитиков мне каждая мелочь нужна.
— А воспоминания заберешь? — решил я не даром соглашаться головой рисковать.
— Сам не смогу, — отмахнулся он, — кого-то из ребят вечером пошлю. За Марининым отчетом.
У меня появилось нехорошее предчувствие. По объему наши воспоминания скорее не за Маринин, а за сводный отчет администраторов сойдут. Но ему я ничего не сказал. Пусть снова орет после того, как все сюда доставит.
— Хорошо, — сказал вместо этого я, — попробую завтра к аналитикам попасть. С утра, как рабочий день начнется.
— У нас весь день рабочий, — проворчал он.
— Вот и у меня тоже, — отпарировал я. — Мне еще надо легенду отрабатывать, что я заново с Татьяной знакомлюсь. Мы решили не показывать, что она меня узнала.
— Значит, можешь головой работать, когда захочешь! — хохотнул Стас. — Развивай талант. Короче, разведаешь — доложишь, все до мелочей, — и он отключился.
Какое-то время я еще стоял там, пытаясь переварить услышанное. Меня же, вроде, только к аналитикам прикомандировали. Это, что, по мне та дурацкая мысль работать сразу во всех отделах, которую навязал мне последний Татьянин лектор, срикошетила? Святые отцы-архангелы, а можно сначала разбираться, где мои собственные желания, а где коварно внушенные?
И я еще жаловался, что Татьяна мне жизнь усложнила! Да с ней меня по знакомой дороге заново шагать пустили, со всеми ее известными кочками и ухабами. Мне очень захотелось назад, на эти кочки и ухабы — только бы без засад и рейдов по тылам противника.
И опять — нужно было в последней мысли акцент на хорошо знакомой дороге делать, а не на ее несовершенствах.
Татьяна проснулась не сразу. Спросонья она выглядела такой уютной, что я не удержался, подхватил ее с кровати и поднял высоко над собой, держа ее за талию и любуясь ее расслабленным лицом и растрепанными волосами.
Она открыла глаза и тут же спикировала на меня. Ни минуты не может прожить, чтобы не обнять меня, растрогано подумал было я, но тут мне в лицо печатался ее живот, свернув набок нос и полностью перекрыв доступ воздуха.
Хорошо натренированное на земле тело отреагировало мгновенно. Руки освободились и затем освободили лицо. Я осторожно ощупал нос. Вроде, обошлось без фатального ущерба.
Все, хватит, мы идем гулять. Подчеркиваю, просто гулять. В видимости. Изображая двух недавно познакомившихся ангелов. Подчеркиваю, уже познакомившихся. А потому ведущих непринужденную, но уже оживленную беседу. Подчеркиваю, словесно оживленную. А то — злится она или на шею бросается — все равно телесными повреждениями заканчивается.
Что я ей обещал?
Вот обязательно было Маринин вопрос Марининым же тоном задавать? У меня тело опять само спасаться начало, отбросив меня в сторону. Надо было тот телефонные разговор прекращать, как только Марина рот открыла.
С другой стороны, в свете последних событий, ей действительно лучше пораньше приобрести некоторые полезные навыки. В смысле, переход в невидимость. Отлучаться мне придется, и, как выяснилось, чаще, чем хотелось бы. И если что, такого умения от нее никто пока еще ожидать не будет — насколько мне известно, оно еще никому легко не давалось.
Об инвертировании я даже не думал. Во-первых, помнил, каких трудов оно мне, со всем моим опытом, стоило. А во-вторых, никто не будет инвертироваться, чтобы незаметно приблизиться к новичку — тот и в невидимости других ангелов еще не ощущает.
Я не стал разочаровывать Татьяну, когда она заявила мне, что чувствует меня под любой маскировкой. Придет время, узнает она границы возможного. И поверит, наконец, что это мы просто так связаны, что неуловимым им никогда не удастся разрушить эту связь.
Разумеется, с первого раза у нее ничего не вышло. Я и не рассчитывал на это. С умением концентрироваться — одержимо, на одной-единственной мысли, полностью изгнав из головы все остальные — практически у всех людей есть проблемы. И хотя на земле у Татьяны было необычно развитое воображение, оно всегда рисовало ей картины, которые она как бы наблюдала со стороны, вместо того чтобы растворяться в них.
Вот и сейчас она упрямо, раз за разом, закрывала глаза, вся сморщивалась, напрягалась, а нужно было наоборот — расслабиться и просто увидеть себя стеклом… да хоть на нашем балконе на земле, через который совершенно беспрепятственно проникает взгляд и устремляется к деревьям, проплешинам песчаного пляжа между ними и широкой полосе сверкающей в лучах заходящего солнца реки…
Я назад на землю хочу!
Эта картина никак не отпускала меня. Даже когда Татьяна спросила меня, какие именно ощущения возникают у меня в присутствии других ангелов. Я никогда над этим не задумывался. Просто чувствовал что-то знакомое, почти родное. Это уже на земле у меня это чувство с водой начало ассоциироваться. Но так было проще объяснить ей. Вот рядом с ней здесь меня тоже, между прочим, чувство свежести не покидает — бодрящей такой свежести, я бы сказал.
Все эти размышления вызвали у меня желание прогуляться в дальний лес — и самому хоть посмотреть на ручей, и ей, может, понятнее станет. Когда же мы туда добрались, у меня мелькнула еще одна мысль.
Я показал Татьяне тайник по двум причинам. Во-первых, чтобы у нее канал связи с землей был, если со мной что-то случится. Во-вторых, чтобы себя избавить от постоянных выяснений отношений. Она всегда спокойно реагировала, если я отправлялся в известное ей место. А если я по дороге еще в пару неизвестных заскочу, то ей знать об этом необязательно. Чтобы лишний раз не волноваться.
Ну, как я и говорил! За историей Тени она отпустила меня без малейших возражений, еще и пошутила напоследок. Я с благодарностью приложился к ее руке и с легкой душой пошел к лесу. Даже не подозревая, что Татьяна, с присущей ей обстоятельностью, вознамерится шутить всерьез.
В первый раз за… только Всевышний знает, сколько дней, я не мчался по лесу, как на пожар. Я просто бежал ради удовольствия ощущать отличную физическую форму. Проникшись редкостью момента, форма потребовала всех доступных удовольствий, к коим несомненно относится омовение. Которое я, впрочем, позволил себе только после того, как обнаружил, что тайник все еще пуст.
Не выходя, на всякий случай, из невидимости, я плюхнулся в ручей и прикрыл от блаженства глаза. От прохладной воды, струящейся вдоль моего тела, кровь быстрее по жилам побежала. Вот никогда Татьяна не понимала мою радость от погружения в благородную стихию — что же удивляться ее неспособности ангелов распознавать? Я твердо решил привести ее однажды к этому ручью — попозже, когда она, наконец, переход в невидимость освоит — и дать ей возможность физически ощутить то, к чему ей потом прислушиваться нужно будет.
Только, пожалуй, не здесь, а поближе к подготовительному центру. Странно, там ручей поуже, значит, ближе к источнику должен быть, а вода здесь прохладнее. Я бы даже сказал — существенно прохладнее. Окуни я Татьяну здесь, она потом встречающихся ангелов будет по чувству ужаса распознавать, и по стуку зубов. Если даже у меня уже зуб на зуб не попадает.
Я выбрался из ручья и бросился к поваленному дереву, под которым, рядом с чемоданчиком, спрятал свою одежду. Ее там не оказалось. К дрожи от холода добавилось содрогание от мысли, что меня расшифровали. С меня инвертацию, что ли, смыло? Или я сам ее потерял, расслабившись? Да быть такого не может! Контроль за собой давно уже стал моей второй натурой.
Новая одежда у меня появляется, когда я в видимость перехожу. Нельзя. В смысле, признавать свой провал.
Нужно быстро возвращаться — на бегу и согреюсь. Нельзя. В смысле, без истории Тени возвращаться, только-только усыпив подозрения Татьяны.
Тогда придется дождаться тут, пока мне ее принесут. Нельзя. В смысле, оставаться без движения — не хватало еще раз, но уже в родных пенатах, простудиться. Татьяна до конца вечности вспоминать мне это будет, не говоря уже о том, что тогда ее в этот ручей даже темные не загонят.