Он снимает с ее пальцев руку. Подходит официант и ставит перед ними бокалы с вином.
Ди Пьеро подносит бокал к губам и издает какой-то странный всасывающий звук. Это может означать удивление, удовольствие или просто издевку. Теперь он смотрит прямо на Кирстен.
— Зови меня Тони, — говорит он.
— Да. Извините. Тони.
Сердце у нее так бьется, что даже больно. Не глядя, она протягивает руку за бокалом. Поднимает бокал. Тост? Тайный тост во тьме похожего на пещеру ресторана? Это же свидание, в конце-то концов.
— Итак, — каким-то странным тоном произносит Ди Пьеро, — тост за?..
— За новую встречу, — усмехаясь, говорит Кирстен. — За ваше великодушие. За ваше умение прощать.
Ди Пьеро приподнимает брови:
— Прощать?..
— Вы же знаете.
— Но это была ерунда, — говорит он. — Просто ты повеселилась. Не на то направила свою энергию.
— Вы были так добры, что не сказали моим родителям, — говорит Кирстен.
А сама, волнуясь, исподтишка наблюдает, какое впечатление произвело на этого человека слово «добры». Она читала, что люди особенно восприимчивы к лести, когда ее не заслуживают. Да и видела ловких льстецов в действии. (Изабелла де Бенавенте-Хэллек — такая преданная жена и мать, а Ник Мартене — такой семьянин, а Мори Хэллек так логически мыслит. А Оуэн Хэллек — такой спортсмен. А Кирстен Хэллек — такая лапочка.)
— Не на то направила свой пыл, — произносит Ди Пьеро, точно и не слышал ее комплимента.
Кирстен смеется и делает большой глоток. Вино очень сухое, очень кислое.
— Ну, я не знаю, — говорит она. — Это было ведь три года назад, мне тогда было всего четырнадцать…
— Три года назад? Так давно? — Он вроде бы искренне удивлен.
— Три года.
— Значит, теперь тебе семнадцать?.. И, по словам Изабеллы, ты уже оканчиваешь ту школу в Балтиморе?
— Эйрскую школу в штате Нью-Йорк.
Ди Пьеро, насупясь, посасывает сигарету. Словно эти уточнения играют какую-то роль.
Но очевидно, играют.Странное выражение — как бы предчувствие наслаждения — пробегает по его лицу.
— Да. Ах да. Эйрскую академическую. Для девочек. Я знал там нескольких девочек, когда учился в школе Бауэра. Мы ведь были недалеко. Устраивали танцы, проводили вместе уик-энды и все такое прочее.
— Да, — говорит Кирстен, внимательно наблюдая за ним, — да… школа Бауэра… она теперь общая… но мальчики все равно приходят к нам… иногда… мы навещаем друг друга… иногда. И все такое прочее.
— И тытуда ходишь? У тебя есть приятели?
— Нет, — говорит Кирстен. — У меня — нет. Лично у меня — нет.
— Наверняка есть.
— Нет.
— А я думаю, есть. Приятели, любовники — не знаю, как вы теперь их называете.
— Да нет же, — говорит Кирстен.
— Ты лжешь.
— Ах, право же, нет, — смеясь, говорит Кирстен и чуть не роняет бокал с вином, — я хочу сказать, у меня… у меня нет на это времени.
— Не странно ли? — говорит Ди Пьеро.
— Не знаю… а разве странно? — говорит охмелевшая Кирстен. — Я хочу сказать… я… я не очень… меня, право, не очень… меня не интересуют эти дела.
— Я ведь не твой отец, так что можешь мне и лгать, — говорит Ди Пьеро.
— Я никогда не лгала отцу, — шепотом произносит Кирстен.
— Дети всегда лгут отцам.
Кирстен прижимает холодное стекло ко лбу, затем — к щеке. Смотрит на Ди Пьеро с легкой улыбкой. Говорит:
— Вы действительно любили его, да? Моего отца? Вы же были друзьями…
— Я любил его, — медленно произносит Ди Пьеро, словно не вполне уверенный в своих словах. — Но настоящими друзьями мы не были, — добавляет он.
— Да, — говорит Кирстен. — То есть нет. Не такими, как они с Ником.
— Ник, как ты знаешь, спас ему жизнь, — говорит Ди Пьеро. Он ловко меняет тему разговора, смотрит мимо головы Кирстен куда-то в угол. И вдруг его словно прорывает: — Это, конечно, из-за Ника случилось несчастье — он был так нетерпелив и безрассуден, уговорил нас плыть через пороги, предварительно не изучив их, а нам, видимо, следовало перенести каноэ берегом. Это он во всем виноват. Уже тогда он был такой настырный мерзавец. Но когда произошло несчастье — перевернулось каноэ, — он кинулся за Мори и вытащил его. Ни секунды не колебался.
— Я столько раз слышала эту историю, — говорит Кирстен. Ей почему-то хочется показать, что она вовсе не жаждет снова ее услышать. — От Мори, который всегда говорил, что Ник спас ему жизнь, и от Ника, который всегда говорил, что Мори преувеличивает: он вовсе и не тонул.
— Да нет, тонул, — быстро перебивает ее Ди Пьеро. — Мори чуть не погиб.
— …даже от Изабеллы, — говорит Кирстен, точно ее и не перебивали. — От Изабеллы, которой там и не было. У которой, однако, непременно должна быть своя версия.
— И что же говорит Изабелла? — не без любопытства спрашивает Ди Пьеро.
— Она говорит… она говорила… когда рассказывала эту историю нам с Оуэном… она говорила, что вы же были мальчишками… играли в опасность… значит, не могли не преувеличивать. Создавали о себе легенды.
— Изабелла, — говорит Ди Пьеро, — действительно держится такой точки зрения?..
— Ну… вы же знаете Изабеллу.
— Думаю, что да, — произносит Ди Пьеро, передернув плечами.
— Ее версия близка к версии Ника. Что Мори вовсе не грозила опасность, он не тонул и Ник вовсене спас ему жизнь…
— Ник спас ему жизнь, — отрезает Ди Пьеро.
— О да, — говорит Кирстен. — И как же?
— Ник кинулся за ним в реку… поплыл вниз через пороги… чуть сам не утонул… сумел схватить Мори и потащил его к берегу… у Мори кровь хлестала из раны на голове… и Ник тоже был в крови, особенно изрезаны были руки… и Ник… словом, Ник вытащил его на берег… спас ему жизнь…
— Сделал ему искусственное дыхание…
— Да, через рот. Спас ему жизнь.
— А вы что делали?.. Вы и другой мальчик.
— Мы сами чуть не потонули. Мы ничего не делали.
— А кто был другой мальчик?
— Не помню — во всяком случае, не из тех, чье имя тебе известно.
— Не из важных?
— Не из важных?.. В каком смысле?
— Никто из вас не сохранил с ним отношений?
Ди Пьеро раздраженно мотает головой:
— Не знаю, думаю, что нет. Важно то, что…
— Ник действительно спас жизнь моему отцу.
— Да, безусловно.
— И вы в самом деле готовы в этом поклясться?
— Почему я должен клясться? Не в моих привычках клясться в чем бы то ни было, — мягко говорит Ди Пьеро. — Разве что в суде. Или перед некоторыми комиссиями — из тех, что могут вызвать повесткой, осудить и приговорить…
— Значит, вы были свидетелем, — медленно произносит Кирстен.
— Свидетелем — да.
— Это было… ужасно? Страшно?
— То, что один из нас чуть не погиб? Нет… все было слишком сумбурно… слишком быстро. Вот рана у Мори на голове — этобыло страшно: на нее наложили десять швов. А тогда все произошло слишком быстро. Наше каноэ перевернулось, и нас выбросило в воду, и мы чуть не утонули… — Ди Пьеро вдруг быстро проводит указательным пальцем под носом. — Я помню все так отчетливо: Ник рыдает, нагнувшись над Мори. Сначала он решил, что Мори умер, и потерял над собой контроль, рыдал, да еще как… что-то бормотал… с ним была чуть не истерика. Он решил, что Мори умер.
— Я этого не знала, — предусмотрительно говорит Кирстен. — Никто мне этого никогда не рассказывал.
— Да, — говорит Ди Пьеро, — Ник нас тогда больше всего и напугал. С Ником была чуть не истерика.
— Вот как, — говорит Кирстен.
— Потому что он решил — все слишком поздно, решил, что Мори умер.
— Видно, они были близкими друзьями, — говорит Кирстен. — Если он так расстроился.
Ди Пьеро медлит, насупясь.
— Наверное, — говорит он. — Я не очень разбираюсь в дружбе. Да и было это давно.
Кирстен делает еще глоток вина. Она мобилизует всю силу воли, чтобы завестись — завестись немедленно. Вот если б у нее была закрутка, если б она могла эдак небрежно закурить — не ради удовольствия, а чтобы чувствовать себя увереннее, держать что-то в пальцах…