Без двадцати пять. Но конечно, ветер, ливень, вспышки молний… преждевременно наступившая темнота… В этом, безусловно, все и дело: они просто укрылись где-то.
А Джун задержалась из-за дождя. Шоссе местами затоплено, сказала она.
Джун Пенрик — девушка Ника, она преподает в квакерской школе в Бостоне.
— Да, по-моему, она едет одна.
«Укрылись где-то» — вполне правдоподобная версия.
В антикварной лавке в Нью-Йорке Мори напал на прелестную маленькую голубку — «золотистую» голубку, слегка помятую. Пряжка для волос, английская, по всей вероятности, конца прошлого века. Дурацкая, прелестная и не безумно дорогая.
А как радуется Изабелла подаркам — будь то дорогим или дешевым!
Жадно облизывает губы, улыбается своей широкой, ослепительной белозубой влажной улыбкой — совсем как дитя.
«До чего же это мило с твоей стороны, так внимательно, прелестная штучка, правда, слишком тяжелая, чтобы ее носить… а может быть, и нет… но в любом случае спасибо, спасибо — ты всегда так добр».
Сейчас узаконенная традицией романтическая пора — пора, когда дотоле чужие люди вступают в брак. Мори и других молодых людей, которых приглашают на балы дебютанток, даже не интересует, сохранили ли их будущие невесты невинность — в конце концов, другого-то выбора нет!
Сплетни по поводу Мэри Энн Форстер и той, второй девушки, рыжеволосой, у которой вроде бы такие богатые родители, все семейство только что перебралось из Хьюстона… Даже Мори, у которого нет времени на подобные глупости, который избегает своих сокурсников по Гарварду — а он без конца встречает их в Вашингтоне, — известны некоторые скандальные предположения, как известно и то — хотя он вовсе не старался разузнать, — что Изабелла де Бенавенте «в полном порядке».
(«Она… хорошая девушка?» — спрашивали родные Мори. Но всегда ненавязчиво. Всякий раз употребляя другие слова. Никто не спрашивал: «Она девственница?.. Вы спите вместе?.. Она не беременна, нет?»)
Она не беременна, она в самом деледевственница. Эта хитрая-прехитрая девчонка. Ведь она же (в конце-то концов) дочь Луиса де Бенавенте, а он не дурак.
— Я люблю тебя, — прошептал Мори, зарывшись лицом в ее шею, в ее волосы, прижавшись к прелестным крепким маленьким грудям. — Я люблю тебя, — шептал он, лежа один в своей постели, завороженный ее образом, смущенный возбужденным ею желанием. (А ведь он думал до сих пор, что лишен способности испытывать желание. Когда он был мальчиком, его физические потребности, его физиологические потребности были, пожалуй, менее острыми и неотступными, чем у его однокашников, — просто нормальными; или так он считал. А желание возникло мгновенно, было столь физически ощутимым, лишенным изящества и очарования, происходившим не по велению или указанию разума — оно было необъяснимо, как жажда, и столь же романтично. И вот теперь желание Мори сфокусировалось на одном предмете, на одной молодой женщине, и он попеременно теряет голову то от счастья, то от страха лишиться ее… собственно, он не понимает, как это можно ее «лишиться». Да и она заверяет его, заверяет ежедневно, хотя и не разрешает притрагиваться к ней, — заверяет, что тоже любит его, — смешно даже думать, что можно ее лишиться!)
— Стань же моей, — шепчет Мори, — я не сделаю тебе больно, я не… я не… — Он не может заставить себя сказать: Я не награжу тебя ребенком.Он не может заставить себя произнести эти слова, такие пошло-затасканные, такие знакомые: Я буду осторожен.
Не может он произнести и слова, которые не впускает в свое сознание (ведь Мори Хэллек — при всем своем «превосходстве» и глубине своей любви — в конце концов дитя своей эпохи): Я не буду меньше тебя уважать.
— Стань же моей, Изабелла, — шепчет он, стискивая зубы от муки, и духовной и физической, не в силах встретиться взглядом со своей невестой (а глаза ее порой затуманены, порой смотрят сочувственно, порой полны любви и даже — неужели такое возможно? — желания имобладать; порой же в них боль, обида, изумление, что он может предлагать ей такое, зная, чему учит католическая церковь и как чувствительны латиняне, в том числе и она). — Я так тебя люблю.
— Я люблю тебя, я тебя так люблю.
— Очень, очень.
— Я люблю тебя.И только тебя.
— Так люблю, что просто невыносимо. Непонятно.
«А с тобой не бывает, — спросил его однажды Ник, — чтобы ты злился на себя, почувствовав, например, любовь, желание, томление… Тебе не случалось вдруг возненавидеть объект, вызвавший такие чувства?..»
Красивая моя девочка, моя красавица Изабелла танцует на столе, нелепо и бездумно, показывая ноги, ненароком показывая груди, улыбаясь своей широкой белозубой влажной улыбкой всем, кто пялится на нее. Уверенная в безупречности своей плоти, контуров своего тела. «Я хочу, чтобы вы познакомились, чтобы вы спокойно поговорили, — сказал Мори, по-мальчишески волнуясь, краснея. — Вы оба так много значите для меня».
Без пяти пять.
Изабелла в платье с воланами, без лямок, — платье в горошек. В крупный красный горошек. Очень крупные летние украшения — белые серьги, несколько ниток искусственного жемчуга. В волосах цветы — ландыши. Стоит, прислонясь к перилам, лениво раскинув руки. Терраса, прием с коктейлями. Болтает на своем прелестном английском с дипломатом из какого-то посольства. Но разговор не слишком занимает ее. Взгляд ее движется, перебегает, рыщет. На пальце — кольцо с бриллиантом, подарок Мори.
«Ты иной раз не злишься на себя за то, что мы к нимчувствуем?» — спросил его однажды Ник. Шестнадцатилетний мальчишка. Постукивая пальцем по фотографии на развороте детективного журнала.
И вот теперь Ник склонился над женщиной, его пылающее лицо прижато к ее животу, ее бедрам. Он ласкает ее. Пока она не вскрикивает, не начинает метаться. Пока она не кричит.
Ник сжимает ее спину, крепко. Юбка в красный горошек, белая нижняя юбка — все в мокром песке.
Пот струйками стекает по обнаженной спине Ника. По его телу, по мускулам пробегает дрожь.
Мистер Мартене говорит о школе Джуллиарда — ее переоценивают. Среди студентов там отчаянная конкуренция, они ничего не знают, кроме своих инструментов, они начинают презирать свои инструменты и музыку вообще, но чтобы уйти из школы Джуллиарда — ни за что, пока кто-то в состоянии платить за их обучение.
— Ну, о ней всегда говорят, — неопределенно замечает кто-то из гостей, — и еще об этой… как ее?., школе Кэртиса. Только и слышишь, что об этих школах.
— Школу Кэртиса тоже переоценивают, — тупо стоит на своем мистер Мартене.
Мори пытается думать о своей работе, о своем столе, о бумагах — первые наброски судебных исков в некоторых округах Джорджии: нарушение правил регистрации избирателей. Год за годом и десятилетие за десятилетием; вот если бы он мог перевести разговор на книгу об эпохе Реконструкции, которую он читает… роль негров в Реконструкции — четыре миллиона бывших рабов, подумать только!., четыре миллиона человеческих существ. «Негр так же глубоко проник в психологию белого человека, как белый человек — в психологию негра». Если бы ему удалось перевести разговор на гражданские права, на судопроизводство — на что-то достойное беседы… Но он молчит. Слова других людей омывают его. А у него пересохло во рту, в груди — боль, да, в области сердца — боль, но ведь сердце у него слабое… нет, сердце у него не «слабое»: врачу пришлось бы применить сверхчувствительный инструмент, чтобы обнаружить какие-либо изъяны, а сейчас, пожалуй, вообще все в порядке. В школе Бауэра Ник научил Мори довольно прилично играть в теннис. И бегает Мори неплохо — если помнит о дыхании, то бежит даже очень хорошо.
Решетчатая стенка на краю террасы вся в каплях дождя; безостановочно и тяжко дышит океан; пустынный пляж. Пляж, протянувшийся на многие мили. Мори стоит на крыльце, засунув руки в карманы, слегка нахохлившись, сознавая, что Мартенсы и их гости наблюдают за ним. Он стоит, чуть не касаясь носом решетчатой стенки, и смотрит. Ждет. Не таясь. Что он должен чувствовать — стыд или просто смущение? Унижение. Ярость. Ярость?