Записка была подписана большими заглавными буквами: Т. Л. Т.
Прочитав ее, я вспомнила тот ужасный день, когда я случайно обнаружила в нашей лачуге записку, оставленную Сарой отцу, в которой она писала, что уходит от него навсегда. Покидая нашего отца, она всех нас бросала на произвол судьбы: с этого момента мы должны были сами заботиться о себе. И вот вновь мне предстояло самой позаботиться о себе в доме, где я оказалась никому не нужна.
Осколки моей любви ранили мне сердце, причиняя нестерпимую боль. Эта боль привела меня в неистовство, и я помчалась к спальне Джиллиан и, хотя было только девять утра, а она никогда не вставала с постели раньше полудня, принялась колотить в дверь кулаками, требуя, чтобы Джилл немедленно меня впустила.
Однако на этот раз, к моему удивлению, Джиллиан уже бодрствовала, одетая с необыкновенной тщательностью в светлый костюм, словно была готова выйти из дома и ей оставалось только надеть жакет. Волосы женщины были гладко зачесаны назад, отчего она выглядела старше или строже, но одновременно симпатичнее. Во всяком случае, меньше походила на ожившую большую куклу.
— Трой уехал! — воскликнула я, глядя на нее с укором. — Что ты наговорила ему, чтобы толкнуть его на это?
Джиллиан не спеша надела жакет, взглянула на себя в зеркало и лишь после этого обернулась и молча уставилась на меня. Видимо, выражение моего лица обеспокоило ее, потому что она стала озираться по сторонам, моргая своими васильковыми глазами, словно бы ища защиты у Тони. Не обнаружив его в комнате, она вновь уставилась на меня, и на этот раз я увидела в ее глазах неподдельную радость.
— Трой уехал! Нет, он действительно уехал? — восторженно переспросила она шепотом.
В комнату без стука вошел Тони. Словно бы не замечая Джилл, он набросился с расспросами на меня:
— Как себя чувствует сегодня Трой? Что ты ему сказала?
— Я? Я ему ничего не говорила. Это твоя жена решила, что ему пора знать всю правду, всю мерзкую правду!
Глаза Джиллиан померкли и вновь стали бессмысленными.
— Что ты ему наговорила? — обжег ее взглядом Тони, резко повернувшись к ней на каблуках. — Что ты могла сказать ему? Твоя дочь не могла быть с тобой откровенной, потому что она всегда презирала тебя!
Джиллиан застыла во всем своем безукоризненном великолепии с раскрытым ртом, готовая пронзительно закричать.
— Джиллиан, я хочу знать, приходила ли к тебе перед тем, как убежать, моя мать! Она сказала, что с ней случилось? Что она рассказала тебе? Что?
— Убирайся! Оставь меня в покое!
— Что заставило мою мать убежать из этого дома? — не унималась я. — Ты всегда уходила от объяснений! В этом был виноват пятилетний мальчик? Или твой муж? Моя мать рассказывала, что ее отчим домогается ее? Как ты отреагировала на ее слова? Отказывалась ей верить? Или сказала, что не понимаешь, о чем она говорит?
Джиллиан принялась теребить бледными пальцами кольца на своих руках, то снимая, то надевая их, и наконец с отрешенным видом уронила их в пепельницу. Звон металла, стукнувшегося о хрусталь, испугал ее.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — сказала она, с ужасом глядя на меня.
— Бабушка… — громко и отчетливо произнесла я, и Джиллиан, смертельно побледнев, вздрогнула. — Моя мама убежала из дому из-за Тони?
Ее васильковые, так похожие на мои, глаза расширились, потухли и застыли. Она с силой сжала ладонями щеки, из ее перекошенного рта словно бы вырвался немой вопль, и все лицо ее исказилось ужасной гримасой.
— Замолчи сейчас же и не произноси больше ни слова! — закричал на меня Тони, подбегая к Джиллиан и обнимая ее за плечи. — Ступай в свою комнату, Хевен! И не выходи оттуда, пока я не приду и мы не поговорим! — Он осторожно отвел Джиллиан в ее спальню и уложил на атласное покрывало цвета слоновой кости. И только тогда она издала первый громкий пронзительный вопль!
Она вскрикивала снова и снова, содрогаясь всем телом от этого истерического визга и старея у меня на глазах. Молодость сходила с ее лица, словно шелуха с луковицы, и это было жуткое зрелище. Не в силах больше присутствовать при нем, я повернулась и в отчаянии убежала, чувствуя себя виноватой в том, что растоптала столь бережно охраняемую долгие годы красоту. Кругом я сеяла одно лишь разрушение!