— Есть еще кое-что, доктор, — пробормотал он, ступая осторожно, будто стараясь не растерять мысли. — Сеньор Линарес. Мы допускаем — и я целиком согласен с этим допущением, — что ребенка похитил тот, кто не знал о его происхождении.
— Да, Маркус? — отозвался доктор.
— В таком случае, зачем Линарес пытается это сокрыть? — Лицо у детектив-сержанта было крайне озабоченным. — Суть в том, что женщина, которую мы описываем, несмотря на все свои психологические странности, скорее всего — американка. И это обстоятельство так же играет на руку испанскому правительству, как и похищение с политическими мотивами. Так почему же они им не воспользуются?
Мистер Мур живо обернулся к доктору с выражением некоторого самодовольства:
— А? Крайцлер?
Доктор посмотрел себе под ноги и несколько раз с улыбкой кивнул:
— Я мог бы догадаться, что об этом спросите вы, Маркус.
— Простите, — ответил детектив-сержант, — но вы же сами говорили: надлежит смотреть со всех углов.
— Не нужно извиняться, — сказал доктор. — Я просто надеялся избежать этого вопроса. Поскольку он единственный, ответить на который я не готов. А случись нам отыскать ответ, боюсь, нам также откроются довольно неприятные — и опасные — факты. Однако не думаю, что эти соображения сейчас вольны задерживать нас.
Маркус взвесил услышанное и с легким кивком согласился:
— Хотя это не следует упускать из виду.
— Мы и не будем, Маркус. Мы и не будем… — Доктор позволил себе совершить последний задумчивый круг по штаб-квартире и завершил его у окна. — Пока мы с вами говорим, где-то там, снаружи — женщина, в чьих руках невольно оказался ребенок, который может принести чудовищные беды, — сама невинность его может быть такой же разрушительной, как пуля убийцы или бомба безумца. Но, невзирая на это, более всего я опасаюсь того опустошения, что уже постигло разум похитительницы. Да, мы будем настороже против опасностей большого мира, Маркус, — но мы обязаны снова приложить все усилия к постижению разума и личности нашего противника. Кто она? Что ее породило? И превыше прочего — обратится ли ярость, толкнувшая ее на свершение уже свершенного, на самого ребенка? Я это подозреваю — причем скорее раньше, чем позже. — Он обернулся к нам и повторил: — Скорее раньше, чем позже…
Глава 10
Мне всегда казалось, что в этой жизни все люди делятся на два типа — тех, кому нравятся всякие чудаки, и тех, кто их терпеть не может; и мне думалось, что я, в отличие от мистера Мура, несомненно принадлежу к первым. Да и как иначе, если бы вам тоже нравилось жить у доктора Крайцлера, — в доме его вечно мелькали такие люди, чуднее которых в те дни вам бы не доводилось встречать: взять того же мистера Рузвельта, выдающегося ума человека, покрывшего себя неувядаемой славой и добившегося такого успеха. Но все странности этих чудных, но достойных душ меркли в сравнении с господином, которого я любил называть «Пинки», — мистером Албертом Пинкэмом Райдером.
Художник не только по профессии, но и по убеждению, он был высок ростом, учтив и добр — со своей окладистой бородой и проницательным взором обликом он более всего походил на священника или монаха, отчего друзья прозвали его «Преподобным», а иногда в шутку даже величали «Епископом Райдером». Он проживал в доме № 308 на Западной 15-й улице и большинство ночей своих проводил либо за работой, либо в длительных прогулках по городу — его улицам, паркам и даже пригородам, — изучая лунный свет и тени, наполнявшие немало его полотен. Он был одиноким человеком, «затворником», как он сам себя величал; вырос он в Нью-Бедфорде, Массачусетс, — жутковатом и обветшалом городке китобоев. Маменька его происходила из квакеров, кроме того, компанию ему составляла целая орава братьев — все это послужило причиной, наверное, самому диковинному из его чудачеств, а именно тому, как он обходился с женщинами. О, вы не подумайте, он был с ними вполне галантен, даже в каком-то смысле вел себя по-рыцарски, только со стороны смотрелось это до чертиков странно. К примеру, однажды, заслышав дивное пение некоей особы, ненароком проникшее сквозь стены его жилища, и впоследствии отыскав оную, Пинки немедленно поспешил предложить ей руку и сердце. Особа пела-то прекрасно, более чем, однако в округе, равно как и в ближайшем полицейском участке получила известность отнюдь не из-за своих вокальных дарований; понадобилось участие целой компании его друзей, чтобы уберечь старого Пинки от неминуемого обдирания его этой проворной мадам.
Он любил детей; да и сам, по сути, был большим, странным ребенком и всегда радовался мне (чего не скажешь о некоторых прочих друзьях доктора). К 1897 году он уже снискал достаточную известность и успех среди знатоков искусства, чтобы жить, ни в чем себе не отказывая, а для Пинки это означало, в сущности, жить, как старьевщик. Он никогда ничего не выбрасывал — ни бумажных коробок от продуктов, ни куска бечевки, ни горки пепла, и большинство людей апартаменты его могли, пожалуй, и перепугать. Однако пред его нежным и тихим добродушием вкупе с явной притягательностью его дымчатых фееричных полотен меркли все чудачества — особенно в глазах пацана с Нижнего Ист-Сайда, который сам провел всю жизнь среди куч мусора, копимых в квартирах, моих глазах. Кроме того, у нас с ним были общие гастрономические пристрастия: у него всегда побулькивал на огне котелок с рагу, а когда мы выходили наружу, он предпочитал устриц, омаров и тушеные бобы в каком-нибудь прибрежном ресторанчике, — немудрено, что я всегда был счастлив составить компанию доктору в походе к Пинки.