Может быть, в последний раз в жизни, увидев упершийся в зрачки свет бестрепетно неоновых фар, он коротко вскрикнет — прощаясь с ней. То есть с жизнью.
Настя возвышается над кроваткой, сложив руки на груди. Белки ее глаз воинственно сверкают в темноте. Уже скоро, очень скоро…
Алина, немного похныкав, затихает.
Скоро, уже совсем скоро… Скорей бы!
— Во многом умение прощать тождественно умению любить, — произносит она, глядя в расположенный напротив нее суфлер, — а тот, кто не умеет прощать, не умеет любить… Героиня нашего следующего сюжета не умела прощать, и это в конечном итоге разрушило ее жизнь…
— Отлично! — произносит Антон, наискось пробегая текст. Оторвав усталый взгляд от бумаги, любовно вглядывается в дорогое лицо. — Только… Послушай, Настя, у тебя синяки под глазами. Где гримерша? Приведите в порядок ведущую… Кто ставил свет?
— Свет здесь ни при чем, просто я всю ночь не спала, — вздыхает Настя, смыкая веки под ласковой кисточкой гримера.
А потом из заресничной темноты пристально вглядывается в Антона, ни слова не говоря, ни полслова. И даже не говоря ему: «Сделай что-нибудь, ты ведь мужчина!»
Он и так прочтет эту фразу в ее умоляющем взгляде.
Глава 5
Земцев обескураженно разводит руками:
— Но что я могу сделать, Настя? Это же ваши личные отношения…
— Послушай, но ведь у его канала куча проколов!
— Каких?
— Они не выполняют норму детского вещания! И никогда не выполняли! И не будут выполнять! Под этим предлогом можно приостановить их работу.
— Это смешной предлог. — Земцев старательно избегает ее испытующих глаз. Он боится ее прямого, открытого, наотмашь бьющего взгляда.
Неужели он такой трус?
— Ну сделай же что-нибудь, ты же мужчина!
Да, он трус. Потому что только трус может сказать, стыдливо опустив веки:
— Милая, я ничего не могу сделать, это же твоя личная проблема…
А как же то, что когда-то было между ними? Точнее, то, чего никогда между ними не было? Как же их старинная дружба?
Она стоит близко к нему, очень близко — так что руку протяни, и она вся его.
Но он не протягивает руки. Наоборот, сделав шаг назад, он удаляется от нее на безопасное расстояние. И ему можно даже не говорить: «Сделай же что-нибудь, ты же мужчина!» — бесполезно.
Он не мужчина, он политик.
Вечером Настя заходит в детскую. Кроватка сегодня пуста — на подушке небольшая ямка от детской головки. Алина сейчас у Него. Может быть, в последний раз…
Настя с силой прижимает подушку к своей груди, вдыхая молочный запах, пропитавший мягкую ткань. Зажмуривается мечтательно. Улыбается, с нежностью баюкая подушку, словно дитя.
Ничего, скоро Алина вернется к ней. Теперь уже навсегда…
Скоро у них все будет хорошо… Потому что скоро он умрет. Она еще не знает как и когда. Может быть, он упадет, обливаясь кровью, на кафельный пол. Корчась от резкой кинжальной боли…
Может быть, простреленный навылет, ужом совьется у ее ног, чтобы уже никогда не распрямиться. И даже для похорон его не смогут разогнуть, чтобы он лежал в гробу прямо и благостно, как принято покоиться в домовине.
Может быть, в последний раз в жизни, увидев упершийся в зрачки свет бестрепетно неоновых фар, он коротко вскрикнет — прощаясь с ней. То есть с жизнью…
«Сделай же что-нибудь!» — просят ее огромные, озерной синевы глаза. Она бледна, измучена, синие подглазья выдают ночную неизживаемую тревогу.
Во время записи новой передачи, авторской, сделанной специально под Настю передачи «Мысли и чувства», она бесконечно ошибается, так что приходится раз за разом переснимать одно и то же. Хорошо, что программа идет в записи, а не в прямом эфире, и можно все наново переделать, перелопатить. Можно, наконец, по кусочкам собрать распадающийся на невнятные обрывки сюжет.
Но через неделю состоится очередная запись «Вопросов с Анастасией Плотниковой», как она проведет эфир? Тем более, что передача идет в реал-тайме, отменить ее нельзя, ведь выступление президента — это событие государственной важности, а персонал канала между тем тайно перешептывается, мол, Плотникова что-то плохо выглядит, плохо работает, ах да, у нее же личные неприятности, когда же они кончатся, скорей бы…