Конечно, в ответ дядя Захар наговорит ей всяких приятных вещей. Наверное, начнет расспрашивать о матери, скажет, что он почел бы за честь иметь такую дочку, красавицу, умницу, семь пядей во лбу, семь футов под килем, заверит, что и впредь станет ей помогать и что, если у нее вдруг будут проблемы, он всегда поможет ей их разрулить, ведь по большому счету он за нее в ответе, поскольку отчасти по его вине (старческий подкашливающий смешок) Настя и попала в останкинский серпентарий… После чего они оба рассмеются сердечным смехом, как смеются люди одного уровня,‘Воспитания, одних интересов, смеются межстрочно, пунктиром, так, что другим может быть неясно, над чем они так самозабвенно веселятся.
То есть он должен ей сказать все это как человек в возрасте, к тому же друг ее матери и вообще знакомый семьи, порядочный человек — для своих порядочный, конечно, для тех, кто с ним в связке, кто с ним по жизни идет ноздря в ноздрю, а для остальных — по-разному, как придется…
Но дядя Захар неожиданно нарушил все ее планы, позвонив первым, когда Настя еще не успела приготовиться к разговору. И он звонил ей не для того, чтобы выслушать обтекаемые, обкатанные во рту благодарности, а для того, чтобы кое-что разузнать у нее. Но что же?
Прервав поток словесных округлостей, которыми от-репетированно сыпала его протеже, он настороженно буркнул:
— Что там у тебя с Макухиной?
— Ничего, — оправдываясь, пролепетала Настя. — Мне предложили стать ведущей.
— А при чем тут Макухина? Это же не ее епархия, — на противном конце провода пожал плечами (конечно, воображаемо и подразумеваемо пожал) Шумский. А потом добавил жестко: — Если тебя спросят обо мне, скажи, что я вообще ничего не знал… Слышишь, ничего!
В ответ на Настино мычащее недоумение трубка отозвалась нервной пульсацией.
Девушка в уме перебирала фразы странного обрывистого разговора. Что имел в виду Шумский? Что он не знал? О чем вообще речь?
Было тревожно.
Глубокой ночью Настя позвонила домой. Она усиленно притворялась спокойной, хотя спросонья мама совсем не различала оттенки дочкиной тревоги.
— Тебя берут ведущей! — воскликнула Наталья Ильинична, но, оценив не только приятность новости, но и ее скоропостижность, бдительно осведомилась: — Это заслуга Захара? Или нет?
Как ей было объяснить, когда и самой себе объяснить происходящее было невозможно… Настя нечаянно всхлипнула: ком в горле мешал говорить.
— Неверное, я понравилась руководству… — выдавила она.
— Кому? Цыбалину? — спросила опытная мама. В ее сонном хрипотке прорезалась полночная подозрительность.
— Скорее уж Гагузяну…
Она не стала уточнять, чем именно понравилась, не стала озвучивать свои зыбкие сомнения, понимая, что на сей раз мама ничем не сможет ей помочь. На сей раз ей придется решать все самой. И на все решаться…
Ребус разросся в ее голове до размеров гигантской головоломки и теперь давил виски, мешал дышать, думать, жить…
А мама все восторгалась дочкиным успехом, все советовала, наставляла (ее советы и наставления звучали как из прошлого века, не по существу и не по адресу), строила предположения и догадки, а потом вдруг сникла, точно шарик на нитке, слабо обжимавшей его тонкое устье:
— Ну что я тебе говорю! Ты же взрослая, все знаешь сама…
«Часто мы должны выбирать между чувством долга и велением сердца, — скажет она, когда очередная телеистория станет поводом для нового моралите. — Героиня нашего сегодняшнего сюжета колебалась между любовью и обязанностью, пока сама жизнь не определила ее выбор. Порой мы склоняемся в пользу долга, отказываясь от любви. Увы, обстоятельства толкают нас на жертву, делая нас несчастными… Однако в выполнении долга уже заключена толика счастья! Главное — ее найти, ощутить, прочувствовать…»
И она тоже сделала выбор не в пользу сердца.