Обогнув Лену-Карлсона с отглаженным костюмом на вешалке, Настя мимоходом оценила обновку («Фу, какой отвратительный поносный цвет!»), но задерживаться возле гримерши не стала. Она углядела искомого инженера в дальнем конце коридора. Напротив него возвышался оператор Пустовалов с бетакамовской кассетой в руках. Он что-то втолковывал Валере конспиративным шепотком, а тот размеренно кивал в ответ на манер китайского болванчика: «Ладно, понял, все будет нормалек… Ну, ты же меня знаешь, Петрович…»
Насте нужен был именно Валера, но, не решившись прервать беседу из опасения нарваться на фирменное пустоваловское «дерьмо», она завернула в комнату к девочкам-редакторам, будто бы для того, чтобы узнать, что нынче нового в мире. Сообщила с мелодичным смехом, мол, она сегодня дежурная по стране, и поэтому подберите ей, пожалуйста, самые хорошие новости! Девочки традиционно пошутили в ответ:
— Новости отборные, как всегда: одно землетрясение, два урагана, пара убийств, массовое ДТП и теракт… Выбирай, что больше нравится!
— А землетрясение сильное? — поинтересовалась Настя и, услышав, что всего-то пять баллов, пара сотен жертв, да еще и не у нас, а где-то на другом конце земного шарика, проговорила, смеясь: — Беру, заверните! А остальное оставьте себе, пожалуй…
Все было привычным — шуточки, булькающее кипение рабочего полудня, раскаленная не то чтобы плохи-' ми — как всегда! — новостями лента информагентства, улыбки, смешки, взаимная осторожная приязнь…
Одна из редакторш, кажется, ее звали Оксаной, потянулась к полке, уставленной тесно прижатыми друг к другу папками. Вдруг с резкостью внезапного узнавания Настя увидела на ней свой давнишний эфирный костюм. Откуда у бедной трудяжки подобная роскошь?
Да эту тусклую полоску она узнает с закрытыми глазами, такой из-за нее скандал разразился в свое время! Настя твердила Лене, будто косая полоска рябит на экране, а та ее успокаивала, уверяя, будто рябит только белая полоска, а не коричнево-серая, как в данном случае… В тот вечер ведущая так разнервничалась из-за спора, что испачкала лаком для ногтей подкладку пиджака. В испуге она принялась застирывать ее мылом, но стало только хуже. Дальше — больше: расстроилась, разрыдалась… В результате во время выпуска Настя имела похоронно-нищенский, по ее мнению, а не классически-строгий, по мнению Лены, вид. Таким образом, ведущая при той сердечно-душевной манере подачи материала, которая давно уже стала неотъемлемой частью ее экранного образа, производила впечатление вкрадчивой сотрудницы из агентства ритуальных услуг.
— Славный костюмчик! — пропела Настя, лучась мнимым восторгом.
Оксана кокетливо покрутилась вокруг своей оси.
— Да уж… Не какая-нибудь Турция! Донна Каран, между прочим.
Настя громогласно оценила все — и строгую линию плеча, и безупречно сидящий окат рукава, и даже возжелала оглядеть подкладку шедевра, рассчитывая увидеть на ней то самое, плохо замытое пятно, которое теперь, после стирального порошка, пятновыводителя и ацетона, даже серной кислотой не возьмешь… Увидела.
Да, это был тот самый пиджак.
Настя давно уже слышала, что Лена-Карлсон втихую сплавляет по знакомым отработавшие в эфире костюмы, и теперь получила зримое подтверждение тому. Но ведь контракт с бутиком оговаривает, что ведущая должна не меньше трех раз появиться в эфире в предоставленной одежде, а Настя только однажды надевала эту жуткую полоску. Потом костюм куда-то пропал, к вящей ее радости, — и к радости бедной редакторши, раздобывшей фирменную вещь, вся ценность которой состояла в громком имени ее создателя.
Между тем Оксана радостно щебетала:
— Всего-то сто долларов по знакомству… Только два таких в Москве, неслыханно повезло, даже не пришлось по фигуре подгонять…
— Отличная вещь, мне нравится, — проговорила Настя и вдруг предложила, неожиданно для себя самой: — Продай его мне, а?
— Ну… — Редакторша замялась, ища предлог для вежливого отказа.
— Пятьсот долларов! — Плотникова оборвала девичьи колебания несуразной для секонд-хенда суммой.