— Извини, мне надо позвонить, — сказала Дуняша, не возражая ему словами и в то же время избегая того выражения лица, которое свидетельствовало бы об одобрении его слов.
Она открыла дверцу телефонной будки.
— Ты со мной не согласна? — спросил он, чтобы не оставлять ее наедине с невысказанными мыслями.
Дуняша задумалась над ответом, одновременно набирая номер.
— …Мне жаль Павлушу и хочется, чтобы его симфония не оказалась восковым слепком, — сказала она перед тем, как набрать последнюю цифру. — Алло! Егорка?..
Максим Кондратьевич поплотнее прикрыл дверь, чтобы не мешать ей. Когда Дуняша повесила трубку и вышла из будки, он спросил:
— Ты звонила сыну?
— Да, я немного волнуюсь. Просила соседку посидеть с ним, но она не смогла, и пришлось оставить его одного. Что он там наделает!
— Почему же ты с ним не осталась?
— Но ведь мы же договорились встретиться…
— Значит, ты из-за свидания? Бросила его одного?
Задавая этот вопрос, Максим Кондратьевич старался скрыть за удивлением свою досаду.
— Я не бросила… я ему постоянно звоню… из каждой телефонной будки, — сказала Дуняша, выражением лица, взглядом и умоляющими жестами донося до него то, что он отказывался слышать в ее словах. — Я не виновата, Максим. Мне так хотелось тебя увидеть!
— Пойдем, — он крепко взял ее за руку.
— Куда, Максим?
— В ресторан, естественно! В кафе! В пивной бар! Будем всю ночь гулять, а твой сынишка…
— Зачем ты так! — она высвободила руку, потирая сжатое им запястье. — Ведь мне же больно…
— А мне не больно?! А мне не больно?! — он посмотрел ей в лицо так, что Дуняша улыбнулась дрогнувшими губами, зачем-то раскрыла сумочку, снова закрыла ее, постояла несколько минут и сказала:
— Я поеду. Прощай. Свидание окончено.
— Куда ты поедешь? — Она промолчала. — Подожди, я поймаю такси. — Он встал на край тротуара и поднял руку, останавливая встречные машины.
— Не надо такси! Не надо никакого такси! Я совсем уеду! — выкрикнула Дуняша.
— Уедешь совсем? — Максим Кондратьевич растерянно опустил руку.
— Ты же хотел поселиться в лесной избушке! А чем я хуже! — сказала Дуняша.
Мемориальную комнату открыли в начале зимы. По этому случаю в доме собрались почитатели таланта Андреева, представители общественности, ответственные работники министерства и конечно же те, кто своими руками… собрал и сберег для потомков… драгоценные крупицы… Слушая слова речей, произносившихся в тот день, Евгений Федорович отрешенно улыбался, кивал головой, растерянно отвечал на рукопожатия и все словно бы ждал чего-то, на что-то надеялся, — такой у него был странный, вопросительный взгляд. И костюм на нем был странный, похожий на погребальный фрак, чудовищный в своей скорбной торжественности (он явно извлек его из своих сундуков и лишь успел на скорую руку погладить, пришить недостающие пуговицы и слегка очистить от пыли), и седые космы лежали на плечах, словно у Паганини… Рядом стоял Павлуша, как обычно заспанный, хмурый, взъерошенный, а чуть поодаль — девочки, Настя и Катя, отпросившиеся с работы.
Я тоже пришел в тот день с гвоздиками и встал за спинами девочек. На моих глазах Евгений Федорович разрезал красную ленточку, опустил дрожащие руки и застыл как часовой, пропуская первых посетителей в комнату. Я преподнес ему гвоздики. Он неловко прижал их к груди и посмотрел на меня, как бы спрашивая: «А где же?..» Я поспешно отвернулся, чтобы ничего не отвечать на этот взгляд.
РЕНЕССАНС СЕРОВЫХ
Рассказ
Весна началась с хлопот. По музеям прокатилась волна ремонтов, и все из-за того, что в консерватории треснула прогнившая балка (к счастью, никто не пострадал) и министерская комиссия признала состояние дома аварийным. Заодно обследовали и другие дореволюционные постройки и более половины велели срочно ремонтировать. Не избежал этой участи и музей-квартира Константина Андреевича. Возразить тут было нечего: в библиотеке отсырел угол и на потолке красовались рыжие подтеки, в гостиной покоробился и поднялся паркет, а снаружи дома неудачно развернувшийся самосвал обрушил целый пласт штукатурки. Елена Юрьевна смирилась с министерским приказом, хотя каждый такой ремонт (а после смерти Константина Андреевича их было уже пять или шесть) уносил частицу старины, вещи после него мертвели, и Елена Юрьевна долго не могла к ним привыкнуть. Музей закрыли для посетителей. По коридорам засновали маляры и штукатуры, и за каждым приходилось следить, иначе не туда вобьют гвоздь, что-нибудь поцарапают, помнут, сломают. Фондовых помещений в музее почти не было, и вещи переносили из одной комнаты в другую. Рояль Константина Андреевича оставили в гостиной, но накрыли его чехлом и газетами. Словом, все заслонила масса мелких и скучных дел, и лишь единственным просветом был концерт, на который выбрались однажды.