День выдался солнечный и весенний, таял снег на карнизах домов, текло с отяжелевших веток деревьев, горками лежал сколотый с тротуаров лед, и воздух казался прогретым и припотевшим, словно в закупоренной банке. Играли ученики старого консерваторского педагога. В программе была фортепьянная музыка Константина Андреевича — и ранние и поздние опусы, даже «Свет звезд» и «Огни». Таких концертов в музее не пропускали и, пораньше выпроводив маляров, отправились все вместе в Малый зал — Елена Юрьевна, ее добрейший директор Евгения Викторовна и главный хранитель Альбина Нечаева. Обещала пойти и старушка Любовь Андреевна, младшая сестра Константина Андреевича, но на улице было скользко, и она не решилась. Елена Юрьевна потом очень жалела, что старушка пропустила этот концерт: он оказался событием. Всех поразила Женя Серова — юная однофамилица великого композитора (символическое совпадение!). Лишь у незабвенного Корша слышала Елена Юрьевна такие «Огни» и такой «Свет звезд». Она проверяла свое впечатление на других, и все повторяли в один голос: неподражаемо, необыкновенно, «Ах, если бы слышал Константин Андреевич!». На дебютантке было черное платье с кружевами (кто подсказал ей этот любимый цвет Константина Андреевича!), в волосах лента, как у юной жрицы, и всем своим обликом она походила на неземное создание, небесного ангела. Следом за Женей выступал ее брат Аркадий, и в их игре было что-то общее — детали фразировки, туше, некоторые нюансы, но гипнотическое поле, возникавшее при игре сестры, у брата рассеивалось, и Елена Юрьевна еще раз подумала, что чудо искусства неповторимо и гениальность дается от бога, а не от матери.
Она долго аплодировала Жене, а после концерта бросилась в артистическую, наговорила ей массу восторженных слов, обняла, расцеловала и пригласила выступить в музее. Этого никто не ожидал, даже Евгения Викторовна и Альбина — Елена Юрьевна видела, как они переглянулись. Их идолом по-прежнему оставался Корш, единственный и неповторимый. В последние годы жизни он избегал больших залов и играл только в музее — на эти концерты стремилось попасть пол-Москвы. Елена Юрьевна сама была поклонницей артиста и к тому же женой его сына. После смерти свекра (странно звучало это родственное наименование применительно к гению) она отказала многим знаменитостям, претендовавшим на музейный зал: в музыке Константина Андреевича она не видела достойных преемников Коршу, поэтому крышку рояля не поднимали, и, скорбный, молчавший, черный, он был олицетворением музейного траура. И вот теперь за рояль сядет эта девочка, почти ребенок. Не слишком ли поспешно! Но Елена Юрьевна была человеком интуиции, которая никогда ее не подводила и смутный голос которой подсказывал, что судьба этой девочки еще тесно сплетется с судьбой музея и ее собственной судьбой.
Концерт назначили на апрель. К этому времени нужно было разделаться с ремонтом, склонить в свою веру Евгению Викторовну и Альбину, и тогда дебют Жени мог бы стать ренессансом для них всех. Елена Юрьевна доблестно справлялась с хлопотами, подгоняла маляров и чуть ли не сама разводила олифой белила и красила подоконники. Когда гостиная была готова, она пригласила Женю в музей. По телефону она сказала ей, что необходимо наметить программу концерта, на самом же деле это была тонкая разведка, проводившаяся всякий раз при появлении в музее нового человека: свой или не свой. Особенно искушенными разведчиками были Альбина и старушка Любовь Андреевна, обладавшие счастливым даром мгновенно распознавать людей. Старушке помогал в этом ее опыт и зоркий глаз. Альбина же притворной готовностью все принимать на веру заставляла человека раскрыться, а затем либо щелкала его по носу, либо милостиво снисходила до общения с ним.
Услышав, что Женю привезет отец, Елена Юрьевна осторожно поинтересовалась, не музыкант ли он. «Он военный. Моряк. Вернее, морской инженер», — ответила Женя, и Елена Юрьевна слегка растерялась, но вовремя вспомнила, что у композитора Римского-Корсакова тоже было морское образование, и это ее успокоило. В день встречи она надела глухое черное платье, приколола брошь, еще туже стянула узлом волосы, отчего ее маленькая головка балерины, худое лицо и большие глаза приобрели черты духовной утонченности, делавшие незаметной грузную полноту фигуры. Муж принес с Центрального рынка цветы. «Как хороши, как свежи были…» — насмешливо продекламировала Альбина, и Елена Юрьевна взмолилась: «Хватит!» На щеках сразу же выступил стойкий крапивный румянец, с которым она всю жизнь безуспешно боролась. Пришлось срочно напудриться, но и это не помогло. Ровно в двенадцать зазвенел дверной колокольчик, и Елена Юрьевна бросилась открывать, снова чувствуя, как щеки заливает крапивный румянец волнения.