— Володенька! Не замерз? Не вымок? Я так тебе рада! Что же ты не предупредил! — Варенька стояла перед ним в переднике, с косынкой на голове, с закатанными рукавами мужской рубашки, с рук капала мыльная пена. — А я стирала и вдруг слышу… Ты, наверное, проголодался! Мне даже нечем тебя накормить! — вытерев руки о передник, она бросилась к кухонному столику, застеленному выцветшей клеенкой. — Хочешь, я борщ разогрею?
— Хочу, — сказал Володя, отвечая улыбкой на ее радостное оживление, достаточной, чтобы скрыть то, что сам он испытывает совершенно противоположные чувства. — А ты обедала?
— Кажется, да. С утра столько дел… — она как бы заставила себя на минуту отвлечься от собственных дел и вспомнить о делах, связанных с Володей. — Помнишь, мы говорили о книге… Отец помог мне ее достать. Правда, всего на три дня, но я для тебя законспектировала. Послушай… — Варенька достала из-под вазочки, стоявшей на буфете, исписанные листки бумаги. — «Смотришь ли на звездное небо или в глаза близкого существа, просыпаешься ли ночью, охваченный каким-то неизъяснимым космическим чувством, припадаешь ли к земле, погружаешься ли в глубину своих неизреченных переживаний и испытываний, всегда знаешь, что бытие в тебе и ты в бытии, что дано каждому живому существу коснуться бытия безмерного и таинственного». Правда, замечательно?
— Я поссорился с Ниной, — сказал Володя. — Она забрала ребенка и уехала к матери.
Варенька отложила листки, вытерла запястьем лоб и поправила слипшиеся от кухонного жара волосы.
— Извини, у меня в баке белье…
Она побежала за перегородку, откуда доносилось шипенье газовой конфорки, заливаемой выкипавшей водой.
— Ты гонишь меня? — крикнул ей вслед Володя, не решаясь сойти с полосатого половичка, лежавшего у дверей.
Варенька обернулась и пожала плечами так, что показалось, будто плечи у нее вздрогнули.
— Я тебя? Не гоню…
— Тогда почему же ты… на меня странно смотришь? — Володя хотел спросить о другом («Почему же ты не разрешаешь мне раздеться?»), но внезапно заметил пронзительный взгляд покрасневших от мыльного пара глаз Вареньки.
— Потому что ты дурачок, — сказала Варенька и опустила глаза. — Ты должен разыскать Нину и вернуть ее домой. Я не хочу быть причиной вашей ссоры.
Она выключила газ под стиральным баком и попробовала снять его с плиты.
— Не трогай, я сам, — Володя бросился ей на помощь, и они вместе поставили бак под холодную воду.
— Нина прекрасный человек. Она — твоя жена. Обещай, что вернешь ее.
Варенька не выпускала ручку бака, как бы не признавая права Володи помогать ей до тех пор, пока он не примет ее условие.
— Меня никто не понимает так, как ты, — Володя тоже не выпускал ручку стирального бака, но его ручка была горячее, и поэтому он касался ее лишь кончиками пальцев.
— Это совсем другое. Наши отношения построены на близости наших мыслей и чувств, а не на том, что мы муж и жена. И мы не должны переступать эту грань никогда, — сказала Варенька так, будто эти слова были последними, на которые у нее хватило сил.
— Что с тобой? — спросил Володя, не привыкший видеть Вареньку в таком состоянии.
Она качнула головой так, словно больше ничего произнести не могла.
— Тебе плохо?
Варенька по-прежнему молчала, не замечая, что вода переливается через край бака.
— Хорошо, я все сделаю, как ты просишь, но нельзя же бесконечно жертвовать собой ради других! — Володя решительно закрутил кран. — И не только собой, но и мной, — добавил он, с удивлением обнаруживая глубокий смысл в словах, вырвавшихся у него почти случайно.
— Тобой? Я тобой жертвую? — явная несправедливость сказанного Володей как бы заставила Вареньку нарушить молчание.
— Конечно, если ты заставляешь меня мириться… если ты толкаешь меня туда, где мне плохо, где меня совершенно не понимают!.. Здесь ты читаешь мне о звездном небе, о глазах близкого существа, о бытии безмерном и таинственном, а после этого заставляешь снова возвращаться в тесную клетку. Конечно, жертвуешь! Что же это, если не жертва!
— Ты возвращаешься в нормальные человеческие условия, а здесь вода в кранах замерзает и мыши скребутся под полом. К тому же у тебя папа изобретатель и депутат, а мой отец… неизвестно кто, — Варенька понизила голос, как бы показывая, что, если бы не беспокойство за судьбу Володи, она бы никогда не сказала этого об отце.
— Не смей, — Володя жестом остановил ее. — Николай Николаевич мой учитель.
— А зато ты мой… мучитель, — сказала Варенька с улыбкой, как бы означавшей, что она имеет такое же право говорить, как и Володя.