— Стасик, милый, — Галина Ричардовна смягчила голос, выражая не осуждение, а сострадание, — нельзя же так! Ты сам на себя не похож! Тебе надо отвлечься, подумать о чем-то другом. Я уверена, что Лидия в эту минуту…
Она рассуждала как человек, способный из сострадания к близким людям угадывать и их собственные мысли, и мысли тех, о ком они думают.
— По-твоему, я ей безразличен?! — Стасик как бы усиливал неправоту ее утверждения тем, что заставлял его прозвучать ответом на свой вопрос.
— …Всю жизнь думала о самой себе и лишь искала, на кого бы еще взвалить эту заботу, — Галина Ричардовна не называла имени Лидии, чтобы не начинать с того, в чем Стасик считал ее неправой. — Ты сам подставил плечи и вот теперь жалуешься, что тебе тяжело.
— Я не жалуюсь… — он снова отказывался от слов и признавался в мыслях.
— Тебе, конечно, тяжело, — она поторопилась признать за ним право и на слова, и на мысли. — И я бы страдала на твоем месте… я и сейчас страдаю…
Галина Ричардовна улыбнулась, как бы прося снисхождения к собственной слабости, и в ее глазах задрожали слезинки.
— Успокойся… не надо, — Стасик бережно поправил шерстяной платок, сползавший с ее плеч.
— Как же мне не страдать, если ты… если у тебя все так неудачно складывается!
Хотя платок готов был снова сползти, Галина Ричардовна, благодарная сыну за этот жест, не стала сама поправлять его.
— Все складывается удачно, — он как бы напоминал ей условия, которым они оба должны следовать.
— Да, да, удачно, — согласилась Галина Ричардовна, словно проводя разграничение меж тем, о чем стоит говорить, и тем, о чем можно лишь думать.
— Все идет, как надо… к лучшему. С Егоркой я буду видеться, а когда он вырастет, то и сам все поймет, — Стасик будто не замечал, что обращался к матери с ее же собственными словами.
— Я рада, что ты так считаешь, — Галина Ричардовна не узнавала собственных слов, радуясь за ту уверенность, с которой они произносились Стасиком и которой она никогда не чувствовала в себе.
— Главное, нам самим держаться дружно, относиться друг к другу с доверием и любить, любить, любить! — скороговоркой закончил Стасик, и Галина Ричардовна поняла, что стала жертвой насмешки.
— Зачем ты хочешь меня обидеть? — спросила она тихим и напряженным голосом.
Стасик молчал, словно его безразличие к ней искупалось равнодушием к собственному страданию.
— Сам не знаю… Извини.
— Ты все еще любишь Лидию?
Галина Ричардовна забыла о своей обиде, чтобы не тратить попусту душевные силы, столь нужные ей именно в этот момент. Стасик вздохнул и развел руками, показывая, что ей он так же не может ответить на этот вопрос, как и самому себе. Для Галины Ричардовны его молчание тоже было ответом.
— Бедный…
— Не смейте меня жалеть, не смейте меня жалеть! Я никого не люблю! — выкрикнул Стасик в лицо испуганной матери и сам же испугался возникшей паузы. — Извини, мне надо починить дверцу.
Он взял молоток и направился к буфету.
— Стасинька… — Галина Ричардовна двинулась за сыном.
— Что?! — он резко обернулся.
— Стасинька, я тебя… не понимаю, — она прикоснулась к сыну рукой, словно они двигались в полной темноте и могли потеряться. — Ты сказал, что никого не любишь. Может быть, ты просто не любишь нас? Нэду, Тату, меня? Мне иногда кажется, что для тебя здесь все чужое. Между тобой и нами — словно бы глухая стена!
Стасик хмуро притронулся к дверце, висевшей на одной петле.