Наследующему – 9.5.75
Наследующий ложь, на следующий деньпосле пожара в розовом дому.Послушай плач по гробу своему!Платки со смертью пограничных деревеньсбиваются, сползают обнажитьмладенческой макушки слабину —и темя освещает сединутеплом и светом внутренним… Лежитапрельский снег на голове старух.Наследующий ложь находит по следамсвой материнский дом, где голубиный пухкружит по комнате, слетается к устам.Забьется в глотку столько тишины,что рад заговорить, воспомянувминувшую войну – ее железный клюв,вскормивший смесью крови и слюныгрудное сердце! Рад бы обсказать,заговорить огнями, словно Куст, —но полон рот, но слышен хрусткостей – и голубиная тетрадьдля записи единственной чиста.Раскроешь – там лежит Наследующий ложь,он площе фотографий, он похожна дырку в основании креста.Вокруг него, истекши из ступней,извечной крови струйки запеклись…Как дерево креста, лишенное корней,он вырос из земли, где мы не прижились,но блудными детьми вернемся к ней.Он только след и ржавчина гвоздя —насквозь его, все явственней сквозя,все чище и бедней,минуя речки, пристани, мостки,ведя наверх и вдаль послушные зрачки,растет земля холмов и невысоких гор —так незаметно голос входит в хор,условный разрывая волосок —границу горных – горниихъ высот.
Стихи на День авиации и космонавтики
Крошево или судьба? Украшение прахабольно рисуют – как послевоенные дети,голубые от недоеданья и страха,синими карандашами по рвущейся возят газете.Сквозь разрывы клеенка цвететколокольчиками и васильками —тысячекратный букетик, осколок высот,полузатерт, а иного себе не искали…Крошево или судьба? Неочиненный грифельне оставляет следов – только в тучах просветы.Синий сквозит самолет – и в прекрасную гибель,словно морская звезда с бугреватым излучьем, – воздета!Так любить неживых не даноникому – как любили! Как если бна клеенке прожженная дырка сводила в одноместо всех, кто еще не воскресли.Если же это судьба, то житейского крахане убегают – но сгорбясь и голову в плечи,как выходящая из-под воды черепахаили же летчик – земле, что рванулась навстречу.Как мелькает! как мельком! как мелсиневы нутряной не скрывает,если яркое солнце и ясно увидеть успел —чем кончается боль роевая!Как я давно превращен, как надолго я вдавленточкой невидимой в тонкослоистую почву,где и любовь неземная питается давним —дафниями сухими да мотылем непорочным!Рисовали бы царствие рыблибо цельный брикет океана,или только детей, синеватых и ломких на сгиб,или водоросли, аэродромы и аэропланы…Нет! не судьба, не аквариум – нечто напротив!Автопортреты меня окружают, как точку зиянья.Стол пробуравлен. В отверстие воздух выходит.Все нарастающий свист. Разбеганье созвездий. Сиянье.
Тринадцать строк
Как забитый ребенок и хищный подросток,как теряющий разум старик,ты построена, родина сна и господства,и развитье твое по законам сиротства,от страданья к насилию – миг,не длиннее, чем срок человеческой жизни…Накопленье обид родовых.Столько яду в тяжелом твоем организме,что без горечи точно отвыкдаже слышать, не то чтобы думать о чем-то,кроме нескольких горечью схваченных книг,где ломается обруч, земля твоего горизонта,как Паскалев тростник!
Запись видения
(фрагмент баллады)
Полигоны отчаянья и озарения,полуграмотные правдоискатели(палец на тексте),встретимся – обязательнов эвакуации, в море гражданского населения,два свидетеля бедствий.Я не бредил.Я в полноте сознанья своегосначала не увидел,но ощутил: четыре дня путии голода чужое существо.Шоссе – в направлении Пскова.У обочины, возле дренажной канавы,я вижу отчетливо нас:капли эвакопотока людского,капли пота на лбу, или брызги великой державы,мы – свидетели бегства,и смертные наши теламеньше наших расширенных глаз.Да, я знал его перед войною.С вечной Библией и деревянной гримасой,с проповедью косноязычнойв ожиданьи Судного часа,он казался нелепым и скучным.Но столкнула судьба —словно зренье вернулось двойное.– Мы глаза, – он сказал, – не свои:нами смотрит любовь на страданье земное…Я сидел на грязной земле.Я шептал – не ему – «смотри».ЭТО медленно двигалось:люди, машины, тележки.Город пенсионеров и служащихвытекал без единого слова,с молчанием жертвенной пешки.Длинный гул на Востоке.Шоссе в направлении Пскова,а у самого горизонта,над лесом, – крест и крыло.– Это ангел, – сказал он, —ангел смерти, карающий зло.Я разулся.Я ступил голубыми ступнямив полужидкую прорву канавы.Я – черствая тварь, – я ответил:– Это ангел, конечно,это памятник чьей-то воинственной славы,эта баба чугунная над головоюподняла автомат.Если издали кажется: крест,значит, истинно: КРЕСТв небо выставлен предгрозовое…Мы тронулись дальше.