Итак, появляется время. Наполненное окружными звуками и мягкими колыханиями. В корнях зрения еще блестят золотыми ромбами осколки оставленного безвременья, но все бледнее и формальнее, уступая место темноте, которая не пугает и не вгоняет в тоску, а только шепчет: «Уже скоро, скоро... не плачь...». Разве я плачу? Я просто вспоминаю...
И вот наступает момент, когда пространство из мягкого и щадящего становится упругим, его пульсация становится реже, но сильнее и негостеприимнее, оно гонит тебя, за пределы себя. Появляется еще больше всяких звуков, странных, чужих и очень разных; одни – испуганные, наполненные неизвестностью и такие громкие, что ты замираешь, и не хочешь никуда двигаться, но это пространство – приходится признавать – уже точно не твое, конец-край ему подошел. И оно все сильнее, и, теперь уже, больнее, давит тебя в непонятно что. Другие звуки – тише, но тверже. Они то властные, то успокоительные, то подбадривают. Но, хочешь ты того или нет, движение идет именно к ним. Давление и пульсация растут, тебе уже по-настоящему больно, и тут... происходит совершенно неожиданное: ты стал ощущать. Ты вдруг узнаешь, что у тебя есть – голова. Ей холодно. Ее кто-то ощупывает, и этот «кто-то» звучит, и ты понимаешь, что это голос, наполненный смыслом. У тебя – впервые с тех времен...
...каких времен...?
...появляется зрение, и ему сразу же больно и неприятно – здесь очень ярко. Этот свет испускают несколько голубых светил, и холодно становится уже ниже, а тот громкий звук – это крик, и от него тоже больно. И теперь холод охватывает всё тело, его поднимают вверх, и твой собственный рот раскрывается для такого же крика, а на животе, ты вдруг отмечаешь резкую, но быструю боль. Все крики, кроме твоего, затихают и кто-то кого-то утешает, и ты надолго понимаешь, что такое случилось в первый и последний раз.
…Все, что ты видишь дальше, это, как правило, твердая белизна. Часто она движется, туда, назад, за голову. А под тобой что-то расхлябанно дребезжит, и плечи, туго стянутые чем-то неприятным, откликаются на встревоженное тепло, и, с незнакомым волнением, понимаешь, что тепло это исходит от родственного тебе, связанного с тобой здесь целой паутиной прошлого, которого ты еще не знаешь. Все это очень трудно, требует усилий, и усталость приходит часто – намного чаще, чем тогда…
…чем когда…?
…в общем, ты засыпаешь. И просыпаешься с тем же криком. Не боли, а тоски, которая оставляет тебя лишь когда голос говорит …ну что ты, что ты… сейчас поедим… и ты все понимаешь, и отвечаешь, а голос тихо смеется… он тебя не понимает, но любит. Любит и кормит. Рот заполняется мягким, и сладкие ручейки омывают его – в животе становится покойно и тихо… “Мамаши! Свет вырубаю!”, кричит грубый, привыкший ко всему голос. Но это уже вдалеке, тебя увезли на дребезжащей платформе, и осталось только опять окунутся в беззащитную пустоту сна, природа которого такова, что он легко переплетается со сновидениями тех, кто рядом – еще открыты все окна и двери, не прочерчены магические круги и не произнесены запретительные слова одиночества, и каждый призрак твоего сна спокойно заглядывает к соседям, а их призраки бесцеремонно вваливаются к тебе…
Боль и бесцеремонность вообще становятся каждодневными. Тебя вертят, крутят, делают больно сзади и в руки, и ты уже почти все понимаешь, почти каждое слово, но твои слова еще не здесь, и ты не уверен – хочешь ли их знать. Далее – неразличимо. Появляются дни и ночи. Ночью выключается свет, и становится еще темнее... «Ну, всё – всем спать!...»... Почему? Утро начинается с холода и боли. Бессилие и покорность перед непонимающим неугомонным пространством вживается куда-то очень глубоко, в самые корни существа – и они будут теперь оплетать тебя каждый день. Днем тебя привозят и отдают этому доброму и взволнованному теплу, и тогда – опять сладость во рту, покой в животе, и память, наконец-то говорит о внятном и безвременно дорогом... ну, ну что ты расплакался? пеленки поменять?... нет, только пространство... а время вообще убрать...
Приходит День – резко меняется маршрут, заполошная суета, дергание туда-сюда, ты закутан еще глуше, слышны новые звуки и запахи... холодный и радостный ветер, белые точки, кружащиеся в воздухе... Господи! Да ты ж его сейчас уронишь! Криворукий... Да чего, я ничего... Вон, такси уже тут... И снова колыхания, тряска, но уже мягче и завороженные глаза знакомого и незнакомого, говорят, что ты едешь домой. И ты веришь, потому что другого не остается.