...Ты лежишь на спине и над тобой голоса, то тревожные, то ласковые, и все время с тобой что-нибудь делают – то это мокро, то тепло, то ветренно, и несколько раз в день ты наполняешься сладким и согревающим. Постепенно все это сливается в единый поток, становится таким, что не нуждается в каком-то отсчете; и наступает срок, спустя шумное время, когда ты стоишь посреди комнаты, в руке сжимаешь руку пластмассового Буратино, смотришь на стены, с квадратами и овалами знакомых картин, слушаешь тишину ушедших на работу родителей, и призраки, переливающиеся за правым плечом, подтверждают твою невероятную, неясно что значащую догадку – я живу. Ты с удивлением рассматриваешь свои руки, пальцы, ощупываешь ими лицо, слушаешь стук сердца, которое сейчас живет в горле, хотя тебе говорили, что оно в груди... слева... В этот день, когда за окном небо трещит от синевы, по балкону с грохотом стучит погибающий снег, земля похожа на снежного барса, из передачи «В мире животных» – бледно серая, в бурых крапинах – в этот день ты обретаешь давно заготовленное право: выйти за пределы себя, туда, где твои шаги по комнате будут уже не только твоими, а и легким стуком над головой у дяди Гены, со второго этажа, водителя большой машины – доброго и толстого, который, прийдя с ночной смены, не стал долго терпеть эту гулкую беготню, а поднялся на этаж выше, отзвонил в дверь, дождался, когда к ней приблизится беспорядочный топот и громко проворчал:
Лешка, я ведь просил – не топочи как слон! Тебе мама говорила? Папа сказал?Па-а-а... ма-а-а... Они... ага, говорили.Лешка, я ночью работал, понимаешь? Я поспать хочу.Да... я Карабаса прогоняю...Прогнал уже?Да... он испугался... я его самосвалом... он большой...Это я тоже слышал. Теперь пластинки послушай, у тебя их много. Только не громко. Хорошо?Хорошо... у меня про кошкин дом есть.Ну все, давай...
Шаркание тапочек дяди Гены стало мелко удаляться по лестнице, а Леша поплелся включать проигрыватель.
Самым мучительным комком, от первого произнесенного слова, рвется сквозь жизнь диссонанс чувства и слова. И всякий, кто рождался – помнит его. Душу мнет и выворачивает от переживания, и ты хочешь его донести, показать его на ладони, как показываешь гостю новую игрушку, но тебя не понимают – они слышат только твой плач или смех. «Лешка, ты что, обиделся что ли?», «Да-а-а! Оби-и-ился!». Найдено нужное слово. Только... в который раз ты замечаешь, что с тем горячим, почти жгучим, как мыло в глаза, чувством, которое назвали «обиделся», произошло усыхание: попав в кастрюлю слова, оно перестало разливаться от края до края, оно перестало грохотать всеми цветами, – ему дали название, определили место – где-то далеко, в груди – и лишь только оно возникнет еще раз, как название щелкнет его по макушке, и твою «обиду» примут просто как слово, и они никогда не поймут почему так всеобъемлюще больно, когда тебя заставляют умываться перед сном. Почему мы так часто плачем и смеемся в детстве? Да вот поэтому. Когда приходят слова – они берут на себя эту задачу. Достаточно сказать: «Я тебя люблю». Не нужно слез и смеха. Но если б она расслышала это без слов... разве б она смогла тебе не ответить?
Исполнилось тринадцать лет, когда захлопнулось небо, и стало просто небом. С облаками, с закатами, с ветром и птицами, с тополиным пухом и пыльцой по весне, вследствии чего аллергический ринит был вписан в медицинскую карту Лешки прочно и навсегда. Школа тянулась вяло и неприятно. Было муторное утро, темно-синее и зимнее. Когда какао и горячие оладьи еще спорят с окончанием сновидения, когда неудобная и такая же темно-синяя форма тянет под мышками, и ранец тупо подпрыгивает по спине, когда ты плетешься по давно изученным дорожкам, болтаешь с «другом», потому что он, во-первых, сосед, а во-вторых – вы в одном классе. Хотя лучше б идти одному. Но разве это объяснить родителям? Им так спокойнее...
Что школа? Ничего... Спустя сложенные кирпичи годов, Алексей, без всякого волнения понимал – никто, никто из школы не пошел вместе с ним. Потому что, когда звенел последний на сегодня звонок, и с холодным лязгом плясали никелированные вешалки раздевалки, он успевал шмыгнуть к выходу раньше всех, лез в пролом бетонного забора, цепляясь за арматурины и медленно-медленно шел прямо по лужам с бензиновой пленкой, и дышал самым прекрасным за день воздухом, – только в эти полчаса, что тянулись до дома, небо получало право голоса, а ты – право слуха. И самая прекрасная тоска в мире обвивала тебя мартовским ветром, накрывала воробьиным дребезгом, ароматом талого снега заливая лицо, обращенное почти вверх.