Но на тот самый вечер его позвали не просто погулять. Это была большая как стадион квартира, немного необжитая, ибо была только куплена, и Алексей даже боялся думать, сколько могут стоить эти квадратные метры в начале Остоженки. Просили придти заранее, чтобы он, и еще три художника, успели развесить картины: каждую из четырех огромных комнат определили под одного из них. Его так шатало от испуга – пригласили-то вчера вечером, по спонтанному решению хозяина – что Алексей тут же, едва лишь потекли по квартире первые гости, вцепился в бокал с итальянским вином. Только спустя пару часов он понял, что наливает он его себе не сам, а официант, черно-белым призраком выскакивавший словно бы с нижнего этажа и туда же исчезавший.
А вокруг висели картины. Его и не его. Странно, но Алексей забывал о своей, едва решал, что она закончена, и оставлял сохнуть. Спустя сутки он с удивлением осматривал ее, сомнительно что-то мычал, и ставил в угол, в вертикальную стопку таких же, неясно кем написанных. Поэтому, сегодня, бродя из зала в зал (господи! да комнаты это, квартира...), он обращал внимание на свои картины, только потому, что узнавал в них знакомое, déjà vu, как если бы это были знакомые с художественной школы, христоматийные, не вызывающие давно никаких чувств полотна мэтров. И посему не очень-то на них задерживал внимание – другие его тянули больше. Особенно вот эти, с особой фиолетовой хмарью, откуда выглядывали любопытные лица, не всегда естественно-телесного цвета; но их эпизодические зеленца или желтизна не отталкивали, а закулисно тянули к себе, словно говорили: «нас больше, тут еще не все... и не всё...»...
Так было и в этих комнатах, пропитанных старинной музыкой из притаившегося где-то музыкального центра. Были еще далеко не все, богемная публика редко приходит вовремя: чаще всего на глаза попадался сумрачный тучный бородач, автор этих любопытных лиц, явно польщенный таким вниманием коллеги. Он заводил гулкий, из утробы идущий разговор, «сколько лет пробивался... МОСХ ни копейки за пять лет не дал... да не, натуры почти не было – всё отсюда», он тыкал пальцем куда-то между грудью и животом, «вот разве что она... а, ты тоже заметил? да одна из немногих, кто позировал... не, не знаю – кореш как-то привел... да Бог весть откуда, я не спрашивал...». Алексей хотел еще что-то спросить про это лицо, полуспрятанное за густыми темными волосами, и узнать хотел как можно больше, потому что уже с минуту как ощущал ту тугую волну, что гоняла его по Чистым прудам, – она накатила снова, вместе с фиолетью этих картин. Он с трудом оторвал взгляд от картины, и решил, что его, непонятным образом опять развернуло к ней: на Алексея смотрело то же лицо, только волосы были откинуты назад. Они так сильно замолчали, что Алексею подумалось... нет, ничего ему не подумалось. Он только и смог промолвить:
Э-э-э... Вы?В смысле?То есть... ну... я хотел сказать – это ведь Вы на картине?Да... смешно, правда?Смешно?Ну да. Стасик меня тогда только что не волоком притащил. У Бориса, мол, лица, говорит, не хватает. Я так тогда смеялась, что Борька сердиться начал: не дергайся, мол, волосы сбиваешь!А Вы с ним... ну, в смысле с этим Стасиком...Не, просто сокурсники. Не так уж часто видимся. А Бориса я вообще пару раз встречала. Включая тот.
Она рассмеялась, тепло, и как-то очень знакомо. И Алексея колыхнуло чем-то очень далеким, дальше всего, что он помнил... глубокие вспышки, как беспорядочно вырезанные куски картины, как «Улыбка» Брэдбери... красноватое мебельное дерево... роса на лице... бесконечный вечер... шаги в глубокой мокрой траве... шаги по Сивцему Вражку разносились далеко, потому что было уже поздно, люди появлялись редко и пугливо, старые, XIX века дома чередовались с гранитно-оградной неприступностью, с полустеклянными в меру уродцами, не понимающими, что не будь той полудеревянной рухляди, то не было бы и их.
Алексей и Оля шли обычно. Так обычно, как если бы мерили шагами эту старую московскую прелесть с момента ее постройки. Они не слышали, а редкие прохожие думали, что идет один человек – такой единой легкой волной оплело их ноги, и ее рука держала его локоть, и его рассказы о глубинах живописи, и ее молчание о тайне стиха создали хрустально-голубой кокон, защищавший их от перекошенного мира и даже от милицейского патруля, который их попросту не заметил, и принялся шмонать вялого алкаша.