Оля открывала высокие двери квартиры, доставшейся от прабабушки, и чудом не украденной хорошими, в общем, людьми; Оля открывала окно, полукруглое наверху, и, обернувшись на Алексея, улыбалась, потом заваривала чай и доставала только днем испеченный кекс, «сама не знаю, почему-то перед выставкой его сотворила...», и руки Алексея упомнили что-то мягкое и горячее, такое же ароматное, что они несли тогда... тогда... тогда... неважно когда – это БЫЛО...
Они, как и в переулке, почти не говорили, а голуби царапали когтями жестяной подоконник, и Оля сыпала им пшено, потому что было уже утро, и Алексей собирался к себе. Только... он уже не боялся – прошлое больше не хватало за горло своей невозвратностью, не мучила глупыми вопросами жизнь, потому что прошлое ушло из прошлого и заменило настоящее, а жизнь разделилась на небо и землю, схватила их за руки и переплела мелкими ветвями нервов, капилляров и снов.
И потому входя к себе домой, он был уже не один. Он каждый вечер мог пересечь этот всклокоченный и оживший город, замочив штанины в вечерней росе, и вечно-вечно видеть ее контур в полукруге венецианского окна. А пока он поставил на огонь турку, переоделся в заляпанную краской рубашку, и попытался закончить ту несмыкаемую белезну горизонта, что начал вчера, перед выставкой – и только шипение кофе, коричневыми языками залившего комфорку, подсказало, что картина, в общем-то закончена.
20.04.10.