Надежда в крайних степенях давала почву размышленьям, и грезилось, что я опять одна, что я играю, а не сути мной играют. Наполнены до краешков сосуды, и выбор не стоит: куда ведёт глоток — в песочный перечень часов для пессимизма или в уключину ладьи, плывущей вдаль ровнины..
Сквозь слёзы ветка назарета была ловка. Все обмороки тётки были предпочтенны одной идее: означиться. Клятвенным обещаньем матери моей — не кинуть тени поселеньем на дорогую дочь — мою сестру, — она пренебрегла, едва сойдя с платформы.
Сестра снедала страх по сделкам с иностранцами и говорила:
— Конечно, тетя, разумеется, ко мне… — и опускала долгие ресницы асфальту долом.
Мой флюс лежал почти что на ключице. Зуб мудрости сквозь слёзы обостренья. В суть прорастал. Впоследствии дантисты выяснят: зуб был последним и необыкновенным. Проростом параллельно в щеку, без места в челюсти. Восьмой. Такого не бывает? Дантисты тоже удивлялись. Он был двойным. Антропоморфное единство. А пока агентство телевиденья «Франс-пресс» дежурило на лестничной площадке, от имени Чечни звонил «Мавлен Саламов», а комитет солдатских матерей советовал зажечь свечу и на неё молиться.
Сутки, двое. Тётка вела «для правнуков» дневник и падала в припадки обмороков, лицезрея младенца в камуфляже на экране. Кирюху мировые спутники казали каждый час в немыслимых и непереводимых истошных блоках разных новостей. Вот здесь он говорит, вот здесь его слова перекрываются каким-то репортажным текстом, теперь он в шарфике, который для сидения в суровых казематах ему значительный политик подарил за твёрдую настойчивость не вылетать из плена спец-посланным бортом из думской гвардии столицы.
А министерство Паши Мерседеса нас отказалось вызвать на приём для разговора, без записи за месяц с паспортами. А Жириновский, доложили, соригинальничал ради запоминанья: беру солдат — бросаю офицеров. Всех вывезли, а наш сидел. Мой флюс лежал на плоскости предплечья, но тяжелее было выходить с ведром к панели мусоропровода. Там спали на полу и вздрагивали в нервном тике бригады новостей «Франс-пресс», таившие надежду на событье. Шагая через кофры и треноги по ссыпанным пролётам перекрытий, моей задачей, выходя с ведром, на протяженье суток оставалось не перелечь на плёнку. Чувствительность к включенью оптики, прозрение, сквозь боль, рост нового, когда прогресс остановился перед смертью.
— Ваш брат козёл. — Мембраны напрягались. «Мавлен Саламов».
Динамик «Панасоника» на долларовом аппарате моей сестры включался строго по программе и всё писал. Телефония вслух в режиме реальной записи. Сестра и тётка замерли, сронили тишиной зрачки усталостью подвешенных на нитки бессонных глаз на деку телефона, что означалось бы глаголом «дрогнуть». Я к дырчатой решетке микрофона отёчным флюсом наклонилась и холодно, артикуляцией актрисы произнесла:
— Что дальше?
Мне было всё равно, мне просто страшно надоело стоянье в вертикали «флю». Хотелось лечь. Игра с огромным государством уже не увлекала. Мудрость, прорезавшись, накипятила кровь под сорок роковых, и время репрессировало в пресс возможностью изъятья информационного потока из ерунды: из телефона и экрана. В Кремле, наверно, позабыли, что эти два теперь у всяких граждан есть. Свелось в сознаньи сведеньем:
— Что дальше?
Вновь пауза и пустота. Нет голоса. Но нет и места страхам. Бунт через боли нарастает.
— Ну, дальше!
Осмелься повторить тогда переговорщик от имени чеченского народа, что он попробовал произнести, его постигло бы проклятие славянки.
Восток — суть дело тонкое — кавказскими хребтами замер, и стало слышно, как нефтепроводом сливается каспийской сути нефть, слышна была вина азербайджанцев и вечная проблема горцев — куда девать своих детей? В какой войне ими насытить легионы?
— Он выдвинул условие гарантий, что после возвращенья продолжит службу…
— Ультиматум?..
В трубке прорезался смешок и шевелился шепот.
Я понимала, что они не врут. Подобная амбиция была присуща брату — будет орать своё, покуда не развяжется пупок. Но я-то знала, что не развяжется. Я этот пуп земли ему собственноручно в младенчестве зелёнкой смаковала. На грань безумия поставленная мысль его пленителей была читаема сейчас как «отче» — они боялись невероятия в проявленном упорстве брата. А мне была ясна его затея. И шёпот замешательства противной стороны.
Когда-то давным-давно, в уютном лоне детства, его отец, способный к премиальным жестам, купил для нас, детей, с тринадцатой зарплаты невероятно дорогущий том волшебных сказок о Кавказе. Там были джины, дэвы, заклинанья неведомого языка и мысль, которую проявлено давали греки при изучении философии в гуманитарных вузах — на свете бывает плен пленивших. Сила духа под пытками пытает палача. Когда гребец, прикованный к галере, под принуждением бича гребёт сквозь бурю, и корабль плывёт, что заставляет его мучителя стоять поблизости и наносить удары? Страх утонуть. «Я в кандалах, на вёслах и гребу, но что тебя заставило стоять прикованным к моей спине и тупо наносить удары?» Страх оторваться от того, кто в буре во сто крат сильнее. Сквозь боль и несвободу держать свой путь, когда пленившим застит страхом вина взглянуть на накативший вал. Только спина безвинного врага — для них и цель, и действие, и видимый маяк. Пойти за ним, не смея себе признаться, что вся мечта, которая осталась, — на этой спинушке вкатиться вместе в рай. Ан, нет: пути господни неисповедимы.
Пути господни неисповедимы, а мудрость командиров не имеет границ. Он сделал всё, что мог, как я его учила, театриком переходить законы жанров — привёл трагедию к комедии, полишинель. Теперь была моя пора вступать и диктовать пленившим командирам, как проиграть сюиту вывода из плена.
— Тётя, придвинься к микрофону. Прошу вас записать, хотя не сомневаюсь, что вы пишете. Это голос матери, скажи им, тётя, что ты категорически велишь ему оставить все условия и выехать к семье.
Тётка не подчинялась, потом истошно завопила, затем пренебрегла опасностью и стала утверждать, чтоб поступал сынок, как ему любо, и вопреки всему — она не возражает. Трагедия перерастала в цирк, а там недалеко до карнавала.
Уселись ждать. В повисшей челюсти зудит самодовольство: перед концом сеанса связи я подытожила ораторство роддома и резюмировала материнский вопль угрозой в традиции семьи:
— Ждём ровно час, если по истечении часа ответ не состоится, мы обнародуем и придадим огласке происходящее через Франс-Пресс. Они уже вторые сутки взыскуют интервью на лестничной площадке.
Последовавший отзыв был прокольным:
— Они без переводчика.
Парировала не сморгнув:
— Нас здесь, в квартире, трое женщин, владеющих тремя различными свободно…
— У вас ведь флюс…
Мысль промелькнула: «Каково?»
— Не страшно, я к диафрагме в профиль встану, а мама — в труакар, и кадр получится картинкой — дай же боже! И все агентства мира на трёх различных языках размножат в подлиннике… Выбирайте: сор из избы международный или живого брата через час!
Упали ждать. Я поняла, что выхлопотала себе заслугу, чтоб посидеть немного на спине. Слегла. Теперь, что будет. Шалфея в доме не было, но были новости в режиме «круглосуточный нон-стоп» и телефонные звонки клиентов, которые не смотрят телевизор. Сестра кипела — война мешала бизнесу. Когда б она могла предвидеть, какие сделки сорвёт в дальнейшем терроризм, на грань которого вступали эти сутки.
Какие-то чрезмерно ушлые ребята-журналисты нашли в Удмуртии сынка братишки — и мы впервые с упоеньем увидели плод первого, недолгого супружества по переписке, которому и не сложилось браком стать, а вот младенец — вылитый Кирюха, глядит с экрана, словно победил. И тут же всё перемешалось: звонят реальная жена и тёща, таращат звук картавой дочери на ухо страдалицы, свекрови-свахи, чтоб не забывала, чьё дитятко важней и чья рубашка ближе к телу. А кстати тут и выясняют, что не крещён родившийся народ, и всё святое назаретов осталось в принадлежности присяге ещё с суворовских времён. Сестра задула копоть свечки, в мгновенье ставшей бесполезной, как сам намедни выданный совет от комитета солдатских жён и матерей. В чаду все помешались. На звёзд и зрителей. В зобу дыханье спёрло. А час сравнялся. Нет звонка. Застыла кровь, натягивались нервы, и кончик стрелки отдалял… разрыв… звонок.