Анжелине было неловко разговаривать с дядюшкой на эту тему. После смерти матери она редко виделась с ним.
— Нет, я отдалась добровольно, — покраснев, призналась Анжелина. — Я была без ума от него. Прошу тебя, не будем больше говорить об этом.
Разговор прервался, поскольку из дома вышла Урсула с Анри на руках. Раскрасневшаяся после сна Октавия шла следом. В доме своей госпожи и подруги Октавия никогда не позволяла себе отдыхать после обеда. Она была без белого чепца, что удивило Анжелину, и словно выставляла напоказ свои еще темные, немного взлохмаченные волосы.
Жан Бонзон бросился к жене и протянул руки к ребенку.
— Дай его мне, этого славного мальчугана. Он уже перестал меня бояться. Эй, малыш! Сейчас мы с тобой посмотрим на серую крольчиху и ты сможешь погладить ее крольчат.
Мальчик робко улыбнулся, но позволил взять себя на руки. Вскоре он уже сидел на плечах горца.
— О, какой он высокий, этот человечек! Идем, в дорогу!
Дядюшка Жан, изображая лошадь, поскакал трусцой, что привело малыша в восторг. Развеселившиеся женщины пошли следом, чтобы понаблюдать за этими двумя шельмецами, как выразилась Октавия.
Во второй половине дня в доме царила атмосфера любви и нежности. Около восьми часов Жан Бонзон повел всех по лесной тропинке. Он обещал Анжелине пойти перед заходом солнца в лес за лисичками. Прогулка получилась на удивление приятной. От подлеска исходил чарующий запах сырой земли. Когда они добрались до сосен, этот запах смешался с ароматом голубовато-зеленой хвои. Птицы без устали пели, прославляя лето оглушительной трелью. Звуки сливались в гармоничный хор, и это был фантастический концерт.
Впереди бежал Спаситель. При попадании солнечных лучей на его белую шерсть та переливалась всеми цветами радуги. Лапы собаки тяжело опускались на землю, не издавая при этом никакого шума. Добежав до ручья, Спаситель заливисто залаял.
— О, смотрите! — воскликнула Октавия.
От них убегал огромный олень. Он грудью пробивал себе дорогу в высоких папоротниках, а над головой его качались ветви деревьев.
— Я знаю его, — сказал Жан Бонзон. — Это семилетний олень. Ему всегда удается убегать от местных охотников, чему я очень рад. Семь лет свободы. И одиночества. Но осенью наступает период гона. И мы слышим, как он и другие олени ревут, бродя вокруг дома. Самый сильный покроет самку.
Эти откровенные слова заставили Октавию покраснеть. Анжелина, привыкшая в тому, что дядюшка никогда не стеснялся в выражениях, любовалась красивым животным, размером с лошадь. Разомлев от теплого воздуха сумерек, она вдруг почувствовала страстное желание увидеть Филиппа Коста. «Мне будет хорошо с ним. Он будет держать меня за руку, и я буду чувствовать себя прелестной и желанной. Мы будем целоваться, как тогда, в фиакре».
Но, заметив дерево, росшее среди мха, Анжелина вспомнила, какой красивой парой были они с Гильемом, как лежали в тени дубов наверху холма, возвышающегося над городом. «Он столько раз овладевал мной прямо на земле, на ковре из опавших листьев или из мха! Когда он проникал в меня и мог в любое мгновение оплодотворить, мне казалось, будто я — это сама земля, — с грустью вспоминала Анжелина. — Нет, я не должна больше думать о Гильеме. Никогда!»
Вернувшись на хутор, Урсула принялась готовить кукурузный пирог. Она положила дрова на тлевшие угли и раздула огонь с помощью кузнечных мехов. Сидя на камне около очага, Анри внимательно следил за всеми ее движениями.
— Малыш проголодался и устал, — приговаривала Урсула вполголоса.
Жан Бонзон в сопровождении овчарки загонял овец и ягнят.
— Как у вас спокойно! — вздохнула Октавия. — И какой свежий воздух! Если можно, я пойду лягу. Ой, я совсем забыла о мадемуазель! Надеюсь, она не очень скучает в таверне.
— Думаю, она дочитала роман Золя, который взяла с собой, — предположила Анжелина.
Урсула взглянула на племянницу.
— Какое счастье уметь читать! У меня не было возможности учиться, мои родители не отправили меня в школу. Я так об этом сожалею! А в Масса кюре давал нам лишь уроки Закона Божьего. Но Жан получил образование. По вечерам он мне читает.