Их там было пятьдесят или сто, каждый столь же величествен и прекрасен, как и первый. Казалось, кожа у них из жидкого золота, крылья — из слоновой кости, а глаза — из кусочков ярко-синего стекла. Облачка молочного света плавали вокруг их густых белокурых локонов. Хотя я читала про их совершенную внешность и пыталась ее себе представить, я никогда не думала, что существа настолько очаруют меня. Несмотря на страх, меня влекло к ним, как магнитом. Я хотела повернуться и убежать, но не могла двинуться с места.
Существа громко пели в радостной гармонии. Они были настолько не похожи на демонов, с которыми у меня так долго ассоциировались ангелы-пленники, что мои опасения почти исчезли. Их музыка была неземной и красивой. В их голосах слышалось обещание рая. Мелодия словно околдовала меня, я никак не могла уйти. К моему изумлению, мне захотелось провести по струнам лиры.
Уперев лиру в колени, я пробежала пальцами по тугим металлическим струнам. Я никогда не играла на таком инструменте — мое музыкальное образование ограничивалось курсом «Небесное музыковедение», и все же звук получился полным и мелодичным, как будто инструмент играл сам по себе.
При звуках лиры наблюдатели перестали петь. Они оглядели пещеру и заметили меня. Ужас смешался в моей душе с благоговением — наблюдатели были прекраснейшими Божьими созданиями, светящимися, невесомыми, словно лепестки цветов. Не в силах двинуться с места, я прижала лиру к себе, словно она могла придать мне сил или защитить.
Ангелы приблизились к металлическим прутьям клеток, от ослепительного света у меня закружилась голова, и я потеряла равновесие. Меня внезапно охватил страшный жар, стало горячо и липко, словно меня погрузили в кипящее масло. От боли я закричала не своим голосом. Я упала на землю, прикрыла лицо, и в этот миг меня накрыла вторая волна испепеляющего жара, гораздо более болезненная, чем первая. Я почувствовала, как исчезает теплая шерстяная одежда — так же, как рассыпалась одежда брата Фрэнсиса. Вдали опять послышалась сладкая гармония ангельских голосов. Сжимая в руках лиру, я потеряла сознание.
Несколько минут спустя я выплыла из глубин забвения и обнаружила, что надо мной склонилась доктор Серафина. Она шепотом позвала меня по имени, и на мгновение мне почудилось, что я умерла, заснула в нашем мире, а проснулась в другом, как будто Харон перевез меня через Стикс — реку мертвых. Но тут меня оглушил приступ боли, и я поняла, что ранена. Тело казалось одеревенелым и горячим, и тогда я вспомнила, что со мной случилось. Доктор Серафина взяла лиру у меня из рук и стала осматривать ее, слишком ошеломленная, чтобы говорить. Затем она сунула инструмент под мышку и с самообладанием, которому я всегда стремилась подражать, повела меня обратно к лодке.
Она перевезла нас через реку, перебирая канат. Когда суденышко закачалось на волнах, доктор Серафина вытащила из ушей восковые затычки. Мой преподаватель точно знала, как защититься от ангельской музыки.
— Что, во имя всего святого, вы там делали? — требовательно спросила она, не поворачиваясь ко мне. — Вы прекрасно знаете, что не должны бродить где попало в одиночку.
— А остальные? — спросила я, думая, что подвергла опасности членов экспедиции. — Где они?
— Они поднялись наверх, к выходу из пещеры, и будут ждать нас там, — сказала она. — Мы искали вас три часа. Я уже думала, что вы потерялись. Разумеется, остальные захотят узнать, что с вами произошло. Ни в коем случае ничего им не рассказывайте. Пообещайте мне, Селестин, — вы никому не расскажете, что видели на другом берегу реки.
Когда мы добрались до берега, доктор Серафина помогла мне выйти из лодки. Увидев, что мне очень больно, она смягчилась.
— Запомните, наша работа никогда не была связана с наблюдателями, дорогая Селестин, — сказала она. — Наши обязанности связаны с миром, в котором мы живем и куда должны вернуться. Нам еще многое предстоит сделать. Хотя я очень разочарована вашим решением переплыть реку, вы обнаружили предмет, ради которого и затевалось наше путешествие. Вы молодец.
Каждый шаг отдавался болью во всем теле. Мы прошли мимо останков ангела к лестнице. Его одежда была отброшена в сторону, тело аккуратно препарировано. Хотя от него осталась только оболочка, тело продолжало фосфоресцировать.