Наверху было темно. Мы понесли по снегу джутовые мешки, заполненные драгоценными образцами. Аккуратно уложив оборудование в фургон, мы сели в кабину и стали спускаться с горы. Мы были обессилены, покрыты грязью, изранены. У Владимира под глазом был глубокий кровоточащий порез — на подъеме он ударился о выступ скалы, — а я подверглась воздействию отвратительного света.
Похоже, пока мы были в пещере, снегопад не прекращался. Тяжелые сугробы громоздились на скалах, а с неба продолжал валить густой снег. Лед покрывал дорогу спереди и сзади, и машина виляла, пытаясь удержаться на склоне. Я посмотрела на часы и с удивлением увидела, что уже почти четыре утра. Мы провели в Глотке Дьявола больше пятнадцати часов. Мы так сильно отстали от графика, что не оставалось времени на сон. Нам удалось лишь сделать короткую остановку, чтобы заправиться бензином из запасных канистр.
Несмотря на все усилия Владимира, мы опоздали на несколько часов, прибыв на место лишь после восхода солнца. Двухмоторный самолет модели «12 Электра джуниор», готовый к полету, ждал на взлетно-посадочной полосе, там, где мы оставили его накануне. С крыльев свисали сосульки, похожие на клыки. Прилететь сюда было трудно, но затягивать с отлетом было совершенно невозможно. Чтобы нас не обнаружили, до Греции пришлось добираться обходными путями — сперва в Тунис, затем в Турцию, и возвращение было не менее трудным. Самолет был достаточно большим и вмещал шестерых пассажиров, оборудование и продовольствие. Мы погрузили на борт материалы, и вскоре самолет, шумя моторами, поднялся сквозь заснеженный воздух и исчез в небе.
Двенадцать часов спустя, когда мы приземлились на аэродроме недалеко от Парижа, я увидела, что нас ждет «панар-левассор-динамик» — роскошный автомобиль с блестящей решеткой радиатора и широкими подножками, чрезвычайно впечатляющий на фоне лишений войны. Я могла только догадываться, откуда он взялся, но предполагала, что машину, как и самолет, и фургон, предоставили иностранные покровители. Пожертвования очень помогли нам в прошедшие годы, и я была признательна за этот автомобиль, но не осмелилась спросить, как удалось скрыть от немцев такое сокровище.
Я сидела молча, пока мы мчались сквозь ночь. В самолете удалось поспать, но я все еще чувствовала себя обессиленной после путешествия. Я закрыла глаза и мгновенно провалилась в глубокий сон. Машина подпрыгивала на разбитой дороге, краем уха я слышала, как шепчутся остальные, но смысл беседы ускользал от моего сознания. Во сне смешалось все, что я видела в пещере. Появились доктор Серафина, Владимир и прочие участники экспедиции; внизу открывалась глубокая ужасная пещера; передо мной кружился сонм светящихся ангелов.
Когда проснулась, я узнала пустынные булыжные улицы Монпарнаса. Во время оккупации он превратился в чрезвычайно бедный квартал. Мы ехали мимо жилых домов и темных кафе. По обеим сторонам улицы росли деревья, их голые ветви были покрыты снегом, точно сахарной глазурью. Водитель притормозил и свернул к кладбищу Монпарнас. Перед большими железными воротами машина остановилась. Водитель коротко просигналил, и ворота с грохотом открылись. Автомобиль медленно въехал внутрь. На кладбище было тихо и холодно, в свете фар мерцал лед, и на мгновение мне показалось, что этого сверкающего места не коснулись безобразие и порочность войны. Водитель заглушил мотор перед статуей ангела на каменном пьедестале — Le Génie du Sommeil Éternel, духа вечного сна, бронзового хранителя мертвых.
Я вышла из автомобиля, все еще шатаясь от усталости. Хотя ночь была ясной и в небе ярко светили звезды, над надгробными плитами сгущался сырой воздух, превращаясь в легкий туман. Из-за статуи вышел человек — по-видимому, его послали встретить автомобиль, но я сперва все равно испугалась. На нем была одежда священника. Я никогда раньше его не видела на наших встречах и научилась никому не доверять. Всего лишь месяц назад нефилимы нашли и убили одного из старейших членов совета, профессора небесного музыковедения доктора Майкла. У него забрали все музыковедческие записи. Враги только и ждали возможности отобрать у известнейших ученых бесценную информацию.
Доктор Серафина, похоже, знала священника и последовала за ним. Он подвел нас к полуразрушенному каменному строению в дальнем углу кладбища. Несколько лет назад здесь, на территории давно покинутого монастыря, располагался лекционный зал супругов Валко. Теперь в нем было пусто. Священник отпер разбухшую деревянную дверь, и мы вошли.
Никто из нас, даже доктор Серафина, хотя она была тесно связана с высшими членами совета — а доктор Рафаэль Валко занимался организацией сопротивления в Париже, — не знал точно, где мы будем встречаться во время войны. У нас не было постоянного расписания, все сообщения передавались устно или, как сейчас, вообще без единого слова. Встречи проходили в самых разных местах — захудалых кафе, небольших городках под Парижем, покинутых церквях. Но несмотря на чрезвычайные предосторожности, я понимала, что за нами постоянно следят.