Спустя, как ему показалось, несколько часов Верлен наткнулся на большое шоссе. Движение тут было более оживленное. Шоссе представляло собой две полосы растрескавшегося бетона со знаком, ограничивающим движение до двадцати пяти миль в час. Повернув в сторону Манхэттена — или туда, где, как он думал, был Манхэттен, — он пошел по обочине, усыпанной льдом и гравием. Ветер обжигал кожу. Мимо проносились грузовики с рекламными объявлениями на бортах прицепов, грузовики с платформами, на которых высокими кипами были сложены промышленные грузы, микроавтобусы и малолитражки. Выхлопы смешивались с холодным воздухом, образуя густой ядовитый суп — дышать им было трудно. Бесконечное шоссе, злой ветер, жуть всего происходящего — Верлену казалось, что он персонаж какой-то кошмарной постиндустриальной картины. Он шел все быстрее и всматривался в проезжающие машины, надеясь увидеть полицейский автомобиль или автобус — что-нибудь, где можно спрятаться от холода. Но вокруг были только грузовики. Наконец Верлен вытянул большой палец.
Шумно распространяя вокруг себя горячие выхлопы, остановился полуприцеп. Скрипнули тормоза. Открылась пассажирская дверца, и Верлен бросился к ярко освещенной кабине. За рулем сидел толстяк с большой спутанной бородой, в бейсболке. Он сочувственно поглядел на Верлена:
— Куда тебе, приятель?
— В Нью-Йорк, — сказал Верлен, окунувшись в теплый воздух.
— Мне так далеко не надо. Могу подбросить до ближайшего города, если хочешь.
Верлен постарался закрыть раненую руку пальто, чтобы водитель ничего не заметил.
— Где это? — спросил он.
— Примерно в пятнадцати милях к югу от Милтона, — сказал водитель, окидывая его взглядом. — Похоже, у тебя был тяжелый день. Располагайся.
Минут пятнадцать они ехали по шоссе, а потом толстяк высадил его на заснеженной главной улице городка с множеством магазинчиков. Улица была совершенно пуста, как будто все жители спрятались от метели. Витрины темные, на автостоянке перед почтовым отделением — никого. Светилась только вывеска маленькой таверны на углу.
Верлен проверил карманы, нащупал бумажник и ключи. Конверт с деньгами он спрятал во внутренний карман спортивной куртки. К счастью, все было на месте. Но при мысли о Григори его обуяла злость. Зачем он стал работать на парня, люди которого выследили его, разбили его машину и до смерти его напугали? Верлен подумал, что надо быть сумасшедшим, чтобы связаться с Персивалем Григори.
Пентхаус семьи Григори, Верхний Ист-Сайд,
Нью-Йорк
Григори приобрели пентхаус в конце сороковых у обремененной долгами дочери американского магната. Квартира была огромной и великолепной, слишком большой для холостяка, питающего отвращение к постоянным вечеринкам и гостям, поэтому Персиваль вздохнул с облегчением, когда мать и сестра заняли верхние этажи. Когда жил один, он проводил целые часы, играя в бильярд, а за закрытыми дверями по коридорам сновали слуги. Он задергивал тяжелые зеленые бархатные шторы, приглушал свет ламп и по глоточку попивал виски, нацеливаясь кием и посылая гладкие шары в сетчатые лузы.
Время шло, он переделывал комнаты, но бильярдную оставил в точности такой, какой она была в сороковые годы, — потертая кожаная мебель, старый радиоприемник с бакелитовыми кнопками, персидский ковер восемнадцатого века, на полках вишневого дерева — множество заплесневелых старинных книг, которые вряд ли кто-то когда-то читал. Тома были обычной декорацией, ценимой за возраст и редкость. Фолианты в переплетах из телячьей кожи, где говорилось о многих его родственниках, — история, мемуары, эпические романы о битвах, любовные романы. Некоторые книги попали сюда из Европы после войны, другие приобретены у почтенного букиниста по соседству, старого друга семьи, переселившегося из Лондона. Он отлично знал, что нужно Григори — истории о завоевании Европы, о расцвете колоний и влиянии западной культуры на развитие цивилизации.