Открыв дверь и включив свет, она увидела, что комнату привели в порядок — кожаный регистрационный журнал, оставленный открытым на деревянном столе, был закрыт; книги, наваленные в тележку, расставлены по местам; чья-то заботливая рука пропылесосила плюшевые коврики. По-видимому, кто-то из сестер решил прикрыть ее. Чувствуя себя виноватой, она поклялась вдвое усерднее приняться завтра за уборку, может быть, предложить помощь в прачечной — несмотря на привычку монахинь стирать свои накидки вручную, это была одна из самых неприятных обязанностей. Неправильно вынуждать других трудиться вместо нее. Если кто-то отсутствует, остальные должны выполнить его работу.
Эванджелина положила сумку на диван и присела на корточки перед очагом, чтобы разжечь огонь. Вскоре по полу заплясали неверные отблески пламени. Эванджелина опустилась на мягкие подушки, положила ногу на ногу и попыталась привести в порядок хаотические мысли о событиях дня. Это был совершенно невероятным образом перепутанный клубок информации, которую она изо всех сил старалась удержать в памяти. Огонь так ласково согревал, а день был настолько насыщенным, что Эванджелина вытянулась на диване и вскоре уснула.
Чья-то рука трясла ее за плечо. Подскочив, Эванджелина увидела, что рядом стоит сестра Филомена и строго смотрит на нее.
— Сестра Эванджелина, — спросила Филомена, все еще держа девушку за плечо, — что вы делаете?
Эванджелина моргнула. Она крепко заснула и теперь не могла сообразить, что происходит. Ей казалось, библиотека вместе с книжными полками и мерцающим камином находится глубоко под водой. Она поспешно опустила ноги на пол и села.
— Думаю, вам известно, — произнесла Филомена, садясь рядом с Эванджелиной, — что сестра Селестина — одна из самых старших в нашем сообществе. Я не знаю, что случилось сегодня, но она весьма расстроена. Я провела с ней всю вторую половину дня и едва смогла ее успокоить.
— Мне очень жаль, — сказала Эванджелина и почувствовала, как при упоминании Селестины у нее в мозгу что-то щелкнуло. — Я заходила, чтобы спросить ее кое о чем, что я нашла в архиве.
— Она была чрезвычайно взволнована, — сказала Филомена. — О чем вы с ней говорили?
— У меня и в мыслях не было беспокоить ее, — ответила Эванджелина.
Она с пугающей четкостью вспомнила безумие, в которое впала Селестина при попытке поговорить с ней про письма. Было бы наивным полагать, что она удержит в тайне такую странную беседу.
Сестра Филомена пристально поглядела на Эванджелину, словно пытаясь определить, готова ли она к сотрудничеству.
— Дело в том, что Селестина снова хочет поговорить с вами, — наконец сказала она. — Я хочу попросить вас сообщить мне обо всем, что узнаете от Селестины.
Эванджелине ее слова показались странными. Она не понимала, зачем это нужно Филомене, но кивнула в ответ.
— Мы больше не должны допустить, чтобы она переутомилась. Пожалуйста, будьте осторожны в разговоре с ней.
— Хорошо, — ответила Эванджелина, встала и отряхнула водолазку и юбку от налипших ниток. — Я сейчас же пойду к ней.
— Дайте слово, — строго сказала Филомена, провожая Эванджелину до дверей библиотеки, — что сообщите мне обо всем, что вам расскажет Селестина.
— Но зачем? — спросила Эванджелина, пораженная бесцеремонностью Филомены.
Филомена помолчала, подбирая слова:
— Селестина не так сильна, как кажется, дитя. Мы не хотим подвергать ее опасности.
Сестра Селестина уже не сидела в коляске, а лежала на кровати. На столике стоял поднос с нетронутым ужином — куриный бульон, крекеры и вода. Увлажнитель воздуха исходил паром, комнату заполнял сырой туман. Инвалидное кресло осталось в углу возле окна. Задернутые шторы придавали келье вид мрачной больничной палаты. Это впечатление усилилось, когда Эванджелина аккуратно закрыла за собой дверь, отрезавшую все звуки.
— Входите, входите, — пригласила Селестина.
Селестина сложила руки на груди. Эванджелине вдруг захотелось прикрыть ладонью белые хрупкие пальцы старухи, защитить их, хотя она не могла понять почему. Филомена была права: Селестина совсем ослабела.
— Вы хотели видеть меня, сестра, — проговорила Эванджелина.
С большим трудом Селестина приподнялась и откинулась на подушки.
— Я должна просить вас извинить мое сегодняшнее поведение, — сказала она, глядя прямо в глаза Эванджелины. — Не знаю, как это объяснить. Я не говорила об этом слишком много лет. Даже странно, что, несмотря на прошедшие годы, события юности настолько живы в памяти и так волнуют меня. Тело может состариться, но душа остается молодой, какой ее создал Бог.