— Ну, — произнес он, выныривая оттуда, — «Каберне» будете? Молдавское, хотя по такому случаю полагалось бы водки. Но нету.
Откуда-то возникли три бокала. Я проглотил свою порцию залпом, подождал, пока в пустом желудке слегка потеплеет, и сказал:
— Алексей Валерьевич! Я знаю, кто убил Кокориных.
Гаврюшенко поперхнулся, отставил недопитое вино и потянулся за своим «Совереном».
— Снова здорово, — произнес он, закуривая и усаживаясь на край подоконника, заставленного кастрюлями. — Тебе не кажется, что это уже попахивает психиатрией?
— Ничего подобного, — возразил я. — Чем угодно, только не этим. Мне известны имя исполнителя, мотив, обстоятельства преступления и парочка пособников, которые, если поработать с ними как следует, могут дать показания. У вас есть для меня двадцать минут?..
— Найдем, — Гаврюшенко выплеснул на дно моего бокала остатки «Каберне». Заглянувшая в кухню как раз в этот момент симпатичная пухленькая жена главы следственного отдела закатила глаза и только после этого поздоровалась. Гаврюшенко махнул на нее рукой, а Ева спросила, можно ли ей привести себя в порядок.
Когда обе женщины удалились, я выложил ему все — начиная с осени пятьдесят седьмого по сегодняшний вечер включительно. Я не забыл Галчинского, супругов Синяковых, несчастного Брюса в яме, прямое признание Соболя, Интролигатора и еще целую кучу вещей и событий. Не упомянул я только «Мельницы Киндердийка», которые тут были ни при чем. Слушая меня, Гаврюшенко не проронил ни слова.
Закончил я вопросом:
— Хотел бы я знать — вещдоки сохранились?
— То есть? — нахмурился Гаврюшенко.
— Я имею в виду вещественные доказательства. Дело давно в архиве, но то, что было собрано на месте, где-то же хранится?
Гаврюшенко хмыкнул.
— Или да, или нет. Прямо сейчас не могу сказать.
— Если я что-нибудь понимаю, там среди прочего должна быть бутылка из-под вина. «Шато-Марго» восемьдесят второго года. А также пробка от него. Пусть кто-нибудь займется этой пробкой.
— Что ж в ней такого замечательного?
— На внешней стороне могут оказаться остатки устройства, с помощью которого Соболь отравил вино. Выглядит оно, очевидно, как крохотная французская булавка с острием длиной миллиметра три-четыре и головкой размером с просяное зернышко. Головка частично отсутствует. Технология проста. — Я схватил пустую посудину из-под «Каберне» и показал. — Чтобы налить вина, вы откупориваете пробку, одновременно вводя в нее острие капсулы, и разливаете. Первая порция совершенно безвредна — можете пить сами и потчевать знакомых. Однако перед тем как вернуть пробку на место, ее переворачивают и капсула оказывается внутри. Теперь достаточно слегка взболтать вино, и оболочка устройства растворится… Если остатки этой штуки сохранились на пробке — а у Олега Ивановича времени было в обрез, потому что с собакой вышла накладка, — их можно рассматривать как вновь открывшееся обстоятельство. Этого хватит, чтобы вернуть дело из архива.
— Дьявол! — пробормотал Гаврюшенко. — Борджиа хренов… Что собой представляет та бумажонка, за которой он гонялся? А заодно хотелось бы поглядеть и на того, кто заказал всю эту музыку.
— Мне тоже. — Улыбка вышла у меня кривой.
Гаврюшенко покатал свой бокал между ладонями и брезгливо понюхал содержимое. Похоже, моя демонстрация получилась убедительной.
— Не представляю, как к этому подойти. Каким образом ты собираешься доказать, что шестнадцатого Соболь побывал на Браславской? Время ушло. Ты говоришь, он теперь что-то вроде пастора?
— Глава независимой церкви. Вполне легальный бизнес. Свидетельство о регистрации, действующий храм и все такое.
— Совсем паршиво, — Гаврюшенко поморщился.
— Почему?
— А ты прикинь — если придется брать его в оборот, как минимум два десятка прихожанок в один голос покажут, что именно в тот вечер они со своим гуру до полуночи камлали святому духу. Или кому они там поклоняются? В общем, суши весла. Я бы на твоем месте все-таки плюнул на это дело, тем более что все обошлось.
— А на своем? — Я поймал себя на том, что уже далеко не впервые задаю ему этот вопрос, и засмеялся, хотя ничего веселого тут не было. Обычно с этого и начинались наши с ним перебранки.
— Чего ты скалишься? — набычился Гаврюшенко. — Я — другое дело, хотя официально обо всем этом знать не знаю. Да и ты Кокориным никто, чтобы требовать возобновления следствия… Кстати, — он вдруг оживился, — тебе еще не осточертело твое гуманитарное управление? Ты чем там, собственно, занимаешься?
— Понятия не имею, — огрызнулся я. — Спросите у начальства.