Секунда, две… Стерва сидела, закаменев, и смотрела на горящую ладонь. Лицо бело, как окружающий снег, на лбу потный подтёк, а волосы бьются и вьются напряжёнными жгутами, словно выводок змеи под острым каблуком.
Туго натянутый нерв не выдержал испытания.
Зарычав, Михаил подскочил к стерве. Рванул за плечо.
Стратим вздрогнула всем телом, сипло вздохнув от боли и её ладонь вышла из огня. Красная, в лопающихся пузырях, она уже не походила на руку человека. Бесформенное обожжённое мясо. Михаил живо дёрнул липучку кармана, потянул индивидуальную аптечку, лихорадочно соображая, какое вкалывать обезболивающее и что делать дальше. Стационаров поблизости нет и не предвидеться, а лечить такое можно только в условиях постоянного контроля врачей.
Облизав дрожащие губы, Стратим, опустила изуродованную руку в снег.
— Куда?! — зашипел на неё Михаил, — Дай сюда!
Королева подняла на него глаза. Тёмные, уставшие, без желания и без страдания. Но огромные, почти детские глаза. И Михаил на секунду остановился — пакет противоожоговых салфеток в зубах, в руках охапка медикаментов.
— Огонь бывает жизнью. И это хорошо. Но только на расстоянии, — голос Стратим, раздавшийся внутри, показался безжизненным и безучастным. Королева отвела взгляд и снова облизала губы. — И любовь так. Она хороша, пока ты близок к ней, но не в ней. Когда ты дышишь ею, когда она вокруг, это значит, что ты уже внутри. Ты горишь. И это — смерть. Нельзя любить — это боль. Нужно быть любимым. Это тепло. Когда горишь, не можешь быть сильным — очень больно. Когда тебе тепло — можешь.
Закрыв глаза, она опустила голову. Бешеные змеи, свистя и шурша, дрожали чешуйчатыми волнами на её плечах. Михаил перехватил перевязочный пакет и сел рядом с Королевой. Покосился на вьющийся выводок пресмыкающихся в опасной близи, потом на золотистый бок мирно спящего скимена и хмуро приказал:
— Дай руку…
Острый взгляд коснулся его лица и снова убежал, будто испуганный солнечный зайчик. Огромные ресницы взлетели и опали. Королева медленно подала ладонь. Красную, в белых снежинках, быстро тающих на горячей изувеченной плоти.
— Дура, — хмуро констатировал Михаил, усаживаясь так, чтобы на колено легло запястье обожжённой руки. Кисть свешивалась свободно. Вяло и мёртво, словно брошенный на сцене тряпичный Петрушка. Раскрыл упаковку — стандартная салфетка двадцать на двадцать — едва хватит прикрыть внешнюю поверхность, а надо каждый палец замотать! Вытащил нож — покромсал тряпицу на ленты. Осторожно подхватил ладошку.
— Не надо, — мягко отозвалась она, — сама.
— Надо! — рубанул Михаил и распластал на ране белую ленту салфетки.
Стратим промолчала.
Он мгновение сомневался, а потом решительно прикрыл пальцы пропитанной лекарством марлей, выдавил тюбик рекомендуемого средства на обожжённую кисть и наложил бинт. — Вот! Держи в тепле. Больше пей. И меняй повязку.
Сказал и тут же понял, что произнёс лишнее. Он совершенно не представлял себе анатомии чужеродного существа. Поднял лицо — столкнулся с внимательным изучающим взглядом. Взгляд сковал, повязав мысли и желания. И потребовалось усилие, чтобы встряхнуть плечами, сбрасывая напряжённость тела. Встал, отошёл, хмуро собирая выпавшие пакеты и тюбики обратно в пакет. Внезапное озарение пронзило до сердца — всё, что произошло, было только проверкой его способностей, лишь способом привлечь его, не красотой и не желанием, но желанием защитить и помочь слабому. Внутри разгоралось холодное бешенство, и только усилием воли удавалось сдерживать себя, вспоминая: «У тебя будет тогда союзник сильнее меня, и Балу, и тех волков Стаи, которые любят тебя. Достань Красный Цветок!». Королева стала его Красным Цветком, его шансом против судьбы. И повторял, словно мантру: «Договор, договор, договор! Договор, мать твою!».
— Хороший Отец. — Пробилась в поток его мыслей задумчивая речь Королевы. — Сильный. Умный. Свободный.
— Только на голову стукнутый, — хмуро отозвался Михаил.
Как ни странно, ему самому от этого полегчало.
Стратим улыбнулась.
— Буди людей ото сна, Отец, — сказала она, непревзойдённо прямо поднимаясь, — пора!