Тонкие сиреневые перья ударили с воздуха, вонзаясь в гривастые спины стерв. Михаил поднял голову — лёгкие скопы уже заходили на второй круг. Туда, куда не могли добраться тяжеловесные гарпии, с трудом, но всё-таки взлетели охотницы опальной королевы. Медведев успел только устало усмехнуться. Всему сразу: и тому, что Стратим так и не оставила его без опеки, и тому, что послать скопов против магуров — шаг лихой и бесшабашный, но единственно верный, и тому, что бой закончен и, кажется, они победили. Сильные лапы вонзились в плечи, подхватили под ноги, и просоленная смертью каменная площадка стала удаляться.
— Мать вашу наперекосяк! — закричал Михаил, выворачиваясь. — Всех заберите!
И тут же увидел, как ещё одна пара охотниц тяжело стаскивает с площадки Яромира. Третья подняла в воздух Степана. Вот теперь всё стало правильно.
Правильно. Только в глазах потух свет. И в темноте, растелившейся перед взглядом, проросли серебряные струны. Они тянулись, завивались, пускали отростки, сплетались, вились гороховыми усами, разделялись и снова сходились. Потом приблизились, и он увидел, что это не струны, а хрустальные каналы, похожие на трассы для санных соревнований. И по ним бегают капельки ртути. Капельки катятся, словно мячики, иногда вытягиваясь на поворотах, а иногда сжимаясь, и не вытекают из канальцев. Он стал присматриваться к каплям и понял, что это и не капли вовсе, а полые сферы с решёткой жидкого металла. И в этих сферах, вращая их и заставляя двигаться, бегут люди. Бегут давно и тяжело, падая и поднимаясь, едва справляясь с телом, с мыслями, со своим «я». И эти люди все ему близко знакомы. Родные сердцу и душе. Он попытался дотянуться до них, докричаться, сказать, что видит их, сказать о людских целях, которые далеки от бесполезного метания в рамках каналов. Сказать о том, что каждая капля может подняться над трассами и лететь свободно, достаточно только немного прыгнуть в тот миг, когда земля и небо меняются местами и кажется, что всё летит в тартарары. Всего лишь прыгнуть, не опасаясь потерять опору под ногами! И лететь! Свободно и легко. Но голос зажимало в тисках горла, а тело тянуло в другую сторону. И, как бы он ни бился, стремясь к своим, неведомая сила оттаскивала его, пока серебряные струны завитых в сложную сеть дорог не остались далеко-далеко. Тогда он снова открыл глаза и увидел небо. А опустив голову, понял, что стервы-охотницы уже донесли его до лагеря.
С воздуха его принимали свои. Катько, крякнув, подхватил под корпус, а Батон и Родимец приняли ноги. Белые лица друзей почти сливались с окружающим снегом. Уложили, засуетились. Смазанные контуры заходили ходуном перед глазами. Вроде молчаливо и слажено, а всё равно видно, что внутри волнение. Красное, трепещущее, словно окровавленная тряпка на древке — уже не опознать, какого цвета, какой страны, какая бригада, каков номер. Склянки, бинты, уколы. Мир, как в тумане, и даже боль идёт едва ощутимым фоном, словно это происходит уже не с тобой, а с героем дрянного боевика, где всё неправильно и понарошку, но как-то надо выжимать из зрителя сопричастность смерти и грязи, и потому главный герой в конце обязательно умирает. И именно так — преодолев не мыслимые испытания, на руках друзей, за полшага до победы. «Кругом зима, опять зима… И идиотский твой штандарт[1]…» Вот это и называется спеть песню Смерти над поверженным врагом…
— Так! Разошлись!.. Мих, не дури! — голос Зуброва просто нашпилил на себя все ощущения и звуки. Словно раскалённый гвоздь в лыжную мазь вошёл — легко, влажно, с запахом сосны и костра. Вспомнилась белая палатка с трепещущим на ветру оранжевым клином, алой змеёй бьющаяся по хрустящему насту сорванная растяжка, запакованное в спальник закоченевшее тело, стянутое стропами, тонкий быстрый пар над кружкой сизого металла, непослушные пальцы на пластиковой рукояти и запах огня как запах жизни…
Открыл глаза — Юрий сидел рядом. Остальные мелькали дальше. Так и не ушли.
Облизал в пылу боя разбитые губы:
— Там Яромир ранен…
— Им уже занялись его люди, — посмотрел куда-то в сторону Юрий.
— А Степан?
— В лёгкую. Тэра его поднимут.
— А я…?
Зубров пожал плечами:
— А ты сейчас уже встанешь и побежишь к Стратим — остужать её буйную голову.
— Юр!
— Тебя ещё в полёте Сирин начала врачевать. Ещё минута-две и останутся только царапины на теле.
Медведев пошевелил руками и с удивлением почувствовал, что действительно ощущения тела изменились. Не осталось и следа от слабости умирания и яростной боли. Только горечь и усталость заполняли через край. Да тоска несмываемая. И ещё… Что-то остро засело в сердце. Так, словно второй раз оказался свидетелем смерти брата, и не сумел ему помочь ничем. Вроде и не остра, как тогда, но осязаема. Вспомнишь — ужалит, переключишь внимание — вроде и не бьёт. Михаил хмуро оглядел тяжёлую хвою синего леса и тронул грудь над теснившимся сердцем.