Гнездо встретило открытыми воротами.
Огромный круглый портал больше напоминал транспортный люк звёздного корабля, чем подъезд. С боков входа на стенах повисали каменные коконы-балконы, с них вниз, на пришельцев, смотрели жирафоподобные звери, на шеях которых виднелись привязанные трубки. Дымящиеся жерла явно указывали на сущность живых орудий. Проверять, что там — газ, горящие смеси или пороховая система — совершенно не хотелось. Может быть потому, что звери зорко нацеливались на чужаков, синхронно с их перемещениями двигая змеиными головами. Медведев кожей чувствовал их плотоядный интерес к нему, верно несущему его на себе Пушку и строгому каре людей и тэра вокруг.
— Артиллерия. «Земля — воздух». Змеи Горынычи…
Медведев обернулся на голос. После ранения Яромир стал скуп на движения и эмоции, но сохранил прямую осанку и ровный тон. И одно только небо знало, что это ему стоило. Михаилу как-то пришлось спускаться с гор с переломанными рёбрами, потому он представлял себе, что такое удерживать спину прямой и сохранять пусть поверхностное, но спокойное дыхание. Ему тогда не удавалось ни то, ни другое. Яромир же уверенно сидел верхом на скимене, и лишь капли пота на висках говорили о состоянии одината. Тэра восстановили ведущего, насколько смогли, насколько самих вскладчину хватило, а всё равно — видно, что человека штормит, что движение ему не в радость и подтачивает изнутри боль. «Щиты» подле ведущего, стремясь сохранить вид безучастности, незаметно поглядывали за командиром. И то, что они готовы в любой момент подставить плечо, подхватить с седла или закрыть собой, чувствовалось в напряжении спин, повороте плеч и намерено отведённых взглядах. Михаил и сам себя ловил на том, что оборачивается к одинату, когда скименов от усталости качает на неровностях. Хотелось увериться, что Яромир продержится, но просто предложить помощь не мог. Натыкался на острый взгляд одината и тут же понимал, что не стоит.
Снова тряхнуло, да так, что Михаил сам едва удержался на спине скимена. Беспокойно обернулся вправо, встретился с сухим холодным взглядом Ведущего «щитов» и, спешно отвернувшись, заговорил, отвлекая и отвлекаясь от происходящего:
— Удивляюсь беспечности охраны. Тут к ним целая вооружённая процессия после того, как покрошили их пост, а они сидят — не шевелятся.
— Нет нужды в беспокойстве, — тихим колокольчиком прозвучало в воздухе. — Гнездо радостно и светло ждёт прихода Отца! Прилёт Влекомого в объятия сладкотелой Королевы ждут веками…
Голос Стратим не выражал ни гордости, ни обиды, только констатация. Но людям, услышавшим её, от этого легче не было. Родимец напрягся, Батон сквозь зубы выматерился, исподлобья оглядываясь, а Катько хмуро повёл плечами. Есть особое чувство неприятия, когда с тобой разговаривает тот, кого нельзя увидеть. Появляется ощущение, что невидимка стоит у тебя за спиной и готов в любой момент недобро подшутить.
— То есть — Топтыгину ничего не угрожает? — поинтересовался Катько.
Помедлив мгновение, Стратим снизошла до разговора с рядовым человеком:
— Никто не поднимет пера на летящего в Гнездо Финиста, влекомого страстью и силой. Только радость и свет ждут его. Только объятия Рарог и обращение в Отца, вечно горящего светом созидания.
— То-то ему ребра промяли! От великой любви и радости, видать! — хмуро огрызнулся Батон.
— Умерший, но быстро доставленный, он был бы сожжён и оживлён обновленным, — ровно отозвалась стерва. — И стал бы Фениксом. Так поступают с финистами, дабы они стали настоящими созидателями, и поступают с устаревшими отцами для обновления, когда они становятся немощны от старости или умирают от ран. Обновлённый Феникс-муж — желанный свет для Рарог и ликующая сила для Гнезда. Обновление — это хорошо! Лишь одно лишает радости делать это вечно — хрупкость человеческого сознания. Оно стирается до младенческого при частых возрождениях.
— Приятная перспектива, — поперхнулся Михаил.
— А остальные люди? — вклинился Полынцев.
— Свита Влекомого не важна. Пока она рядом с ним и не мешает — она не нуждается в умерщвлении. Но, если Финист не захочет идти к сладкотелой сам — они станут его слабиной.
Медведев задумчиво повёл плечами. Зубров, шагающий рядом с Пушком, усмехнулся, словно поймал его тайные мысли. Подмигнул ободряюще.
— Значит, я в Гнездо могу пройти свободно… — кашлянул Михаил. — А ты?
— Я — нет, — сухо отозвалась стерва.
Разговор набирал обороты, хотя ситуация вокруг не предполагала откровений.
— Почему?
— Я — изгнана на три перерождения солнца без права возвращения. Если я смогу вернуться в Гнездо — падёт вера в непогрешимость решения совета Горгоний.