— Возможно, — усмехнулся Степан, но глаза остались тёмными, злыми. — Но это не отменяет факта его смерти. Ведь ещё могли бы его вытащить.
— Не отменяет.
— А также не отменяет того, что сейчас мы ждём восстановления «твари» для того, чтобы добиться от него вызова их погранцев…
Медведев пожал плечами:
— Не думаю, что отряд Тэра может прибыть сиюминутно, как Старик Хоттабыч на ковре-самолёте. А значит — плюс-минус двадцать минут рояля не играют.
Полынцев покачал головой, но перечить не стал. Медведев же, убедившись в том, что возражений не будет, оглядел тёмное пространство новой обители. Тьма сгустилась, и в этой темноте камни и люди стали почти неразличимы.
— Батон!
— Туточки!
— В центр. Отсыпаться. Подниму через два часа.
— Есть!
Тёмная фигура вынырнула из проёма и, пошатываясь на неровностях, двинулась к центральному кругу. Медведев оглядел проёмы: «Кого ещё отправить спать? Ну, не „раверсников“, однозначно. Пусть пока… Пока адреналин в крови гуляет. Чай, не уснут».
— Кирпич?
— Ась?
— На задрых.
Катько молча сдвинулся в центр круга.
— Как дела, Игнат? — Подсел к Родимцеву Медведев.
Темнота внизу казалась материальной. Кроны сосен едва уловимо переходили в тучи. И те, и другие были похоже на взбитые сливки. Черничные на чёрно-кофейном торте. Едва светились разводы туч в небе. Горизонт даже не угадывался. Сплошная пелена разводов. Чёрным по чёрному. Авангардизм. Тушь и сажа.
— Да никак. — Отозвался Родимец. — Не видно ни фига.
— Ну-ну…
— Командир, что здесь такая холодрыга, а? Вроде как теплее было…
— Вот Маугля проснётся, и спросим, — хмыкнул Медведев. — Что здесь за аномалия.
— Как-то оно здесь не так, — вздохнул Родимец, поведя плечами. — На мысли всякие наводит… — И бросил выразительный взгляд на капитана.
Медведев кивнул. Отмахиваться от таких сигналов было не в его привычках. Но сказать в ответ было нечего — самому делалось неуютно в пределе чёрных камней. Может, и было это когда-то вполне дружелюбным местом для людей, но лет-то с той поры минуло столько, что даже запах человеческий из трещин выветрился.
— Ты вот что… Иди-ка спать, Игнат. Подниму часа через два — смените.
— Лады, — выдохнул Родимец и аккуратно, оберегая израненный бок, откатился с места.
Медведев пристроился на холодных камнях. Не смотря на то, что Игнат под себя место уже подлаживал, острые края осколков впивались в тело. Очень хотелось пить, но Михаил запретил себе думать об этом. Впереди было два часа. Всего каких-то два часа. И — дай то Небо! — чтобы спокойных! Краем глаза заметил, что Полынцев последовал его примеру, заменив кого-то из своих людей. Видимо, того, что прикрыл его собой и получил полновесный заряд в тело. В данной ситуации это было правильно. Народа мало, объект странный, мир чужой. Вообще творится чёрт знает что.
Сзади раздалось позвякивание и вслед тут же — шум маленького каменного обвала. Медведев, не оборачиваясь, процедил сквозь зубы:
— Батон!
— А что — Батон?! Пока лежал на этих треклятых камнях — полупопие отморозил. Вот — пристраиваюсь, чтоб не расколоть случайно.
— Толя, ты у нас такой… ммм… нежный, — проворчал Катько с одной стороны от Якоби.
— Как роза майская, блин, — добавил Родимец с другого бока.
— Но-но! — Проворчал Якоби. — Лапы, главное, при себе держите. А то обслюнявлю нафиг!
— Да пошёл ты…
Медведев выразительно крякнул и шуршание и шёпот прекратились. Минуты через две накрыла тишина — заснули.
Тишина и темнота. Холод и покой. Сочетания холодных оттенков в восприятии не добавляли радости. Хотелось думать о чём-то ином, оторванном от происходящего, находящемся в другой плоскости души. О доме. О том, что там ждут… Медведев никогда не мог настроиться на тот душеспасительный лад, который так часто встречал в песнях, книгах и фильмах, где боец на передовой думает о ждущей его возлюбленной, о том, что скоро они встретятся, и начнётся прекрасная жизнь. Что поделаешь — не был мечтателем, хотя, наверно, романтик в нём жил. В голове крутились не радужные картинки будущего, а оттиски уже произошедшего. О многом, о чём хотелось бы, он просто запрещал себе думать, о самых ярких и сильных воспоминаниях — во избежание размягчения сердца. В этот раз до мелочей, до игры светотеней на простынях и ощущения объёма капелек влаги на шее жены вспомнился разговор в ночь перед отъездом. Нет, он не позволил себе припомнить то, что было до беседы, но напряжение всё равно проявилось в глубине — тело вспомнило само.