— Школа Мирамира, — Михаил порадовался, что иногда память может быть и вот такой услужливой. — Он ведомый.
— Ведомый? Мне казалось, что их больше не осталось… — рассеянно покачал головой тэра. — Во время междоусобицы их школы исчезли.
— Возможно, не все, — пожал плечами таёжник и сощурился, понимая: — Ты полагаешь, что Всеволод может иметь ценность для стерв?
— Нет! — Яромир вздрогнул. — Не для стерв. Если выживем — поговорим об этом. Просто просьба: побереги его. Он так рвётся доказать тебе свою верность и значимость, что в первом же столкновении с воинами гнезда головы не снесёт.
— Опа-на! Доказать мне? — Медведев приподнял брови.
Яромир затвердел лицом и отчеканил:
— Ты для него — ближайший старший, достойный почитания. Тот, ради которого он существует и бережёт свою душу в добродетели послушания! — и повернулся к подходящему воину: — Что там?
— Человек.
Медведев сорвался с места чуть ли не быстрее ведущего Одина-тэ. Само понятие «человек» в нынешних условиях стало значительнее, обострилось до понимания нутряной схожести при всей разности взглядов и намерений. Словно на чужбине встречаешь земляка. Человек — и уже понимаешь, что — свой. По определению.
В щель меж камней легко просматривался каменистый подъём. Завьюженный склон уже давно стал бледно-серым. А попавшие в ловушку веток комья снега делали кустарники похожими на замерзающую отару, где овцы жмутся друг к другу в поисках тепла, но ветер треплет шерсть и выдувает землю из-под ног.
По склону плёлся человек. Он шёл от дальних деревьев, невпопад потрясающих чёрными лапами, и тем выдающих скопление стерв и навий. Шёл неуверенно. Падал, поднимался. Уже не закрывая лица от колючего ветра, кукожился от холода. И Медведев не сразу узнал жилистую фигуру. А когда узнал — горло перехватило. Двинулся, было, вперёд, но сильная рука загородила проход, неумолимо ударив плечом в грудь.
Яромир стоял на шаг впереди, загораживая ход.
— Твой?
— Да. Лейтенант Родимцев. Родимец. Игнат.
Яромир махнул куда-то за спину и в проём нырнули тэра. Окружили человека на склоне кольцом, а двое подхватили и под руки доволокли под защиту домена.
Внутри каменного круга, Родимец рухнул и сжался от свирепого кашля. На камни полетела кровь. Михаил рванулся, но на пути снова оказался ведущий «щитов». Встал грудь в грудь, закрывая дорогу. Михаил влево — и он шаг в сторону. Михаил обратно — и он туда же.
— Нет! Ребята ему помогут. У них это получится лучше. А придёт в себя — позовём.
Михаил набычился и глухо произнёс:
— Это — мой человек.
Ведущий «щитов» сощурился на Михаила и отодвинулся.
И всё же что-то делать Михаилу не пришлось. Быстрые, слаженные действия тэра сами собой отстранили его из процесса восстановления. Один из воинов Одина-тэ сел на камни и ему на колени посадили Родимцева, тэра тут же прижал его вплотную, делясь теплом. Вместе их закутали в спальники, дали вернувшемуся испить неведомый людям настой. Чуть ли не насильно сунули в руки кружку с тёплым чаем. На ногах расшнуровали и сняли берцы — растереть застывшие запотевшие стопы. И всё это — молча и быстро, с чёткостью притёршегося механизма. Возвращать тепло в остывшее тело тэра умели. Окажись «Тайга» в схожей ситуации, действовали бы также, и единственное, что отличало тэра — странные напитки и трансляция жизненной силы. А то, что это немаловажно, он знал, и верил, будучи свидетелем чудес, явленных Маугли. Да и на себе прочувствовал возможности такой передачи — собственные раны ныли и ломили, но уже не кровоточили.
Придя в себя, Игнат узнал присевшего рядом капитана. Кивнул, не оторвавшись от чёрного чая.
— Привет, Топтыгин…
— Как ты?
— На букву «х»…
— Мы думали, тебя уже…
— Судьба ребят меня минула… Хотя и могла… — Родимцев поднял глаза. Лихорадочно бегающие дикие глаза смертельно испуганного человека.
Михаил потянулся рукой сбить снег с волос друга. Ладонь намокла, но осталось лежать белое на обнажённой голове. Одёрнулся. Почувствовал, как сдавило горло. Родимец поседел.
— Чёрт… Что с тобой сделали? — сглотнул он.
— Ничего, — покачал головой Игнат и стиснул губы: — Меня не тронули. Николая при мне… высосали… И одного из этих, «щитов». Живьём. В сознании ещё был… А меня оставили.
— Сколько их?
— Десятки. Сотни. Не знаю… Много. Они другие. Не те, с которыми встречались… Больше, сильнее, быстрее… Они такие… фиолетовые. Кожистые.
— Воины. Я знаю.
— Я говорил с их командиром. Это женщина. Просто женщина… Такая… как змея. Она говорит, а в ушах больно… И голову ломит по-страшному… Она сказала, что я буду жить, если отдам им свой язык. Я думал, что просто вырвут… Я не думал, что будет так… — Родимец закусил задрожавшую губу и опустил лицо. О чашку предательски ударилась капля. Но он не стал вытирать глаза. — Я согласился… Не жить хотел! Не хотел умереть, как Колька… Страшно…