— Любовь — материя тонкая. Если уж она есть — значит, есть. Если нет — значит, нет. Тэра её чувствует как воздух, как воду, как свет. Она жарит кости, лёгкие свербит, сердце переполошивает. Любовь — это наполненность силой. Она священна, как молитва, как сатори, как Божественное откровение. И, если тэра любит, то это не игры сознания, не ошибка, не самовнушение. Любовь — чувство, которое мы хорошо умеем отличать.
Под тихие монотонные объяснения друга Медведев скинул одежду и растянулся на шкурах. Тонкие волоски меха приятно жалили уставшую кожу. «Альфа Центавра» пушисто искрилась на расстоянии вытянутой руки, заботливо тянулось лучиками в сторону человека. Михаил не отказал себе в удовольствии и любопытстве естествоиспытателя — потянулся и подставил ладонь: «Что это может быть? Стабильное образование типа шаровой молнии? Хитрый вариант изотопного распада? Типа радиофосфора, но стабильнее и без радиации? Или ещё что?.. Но у шаровых молний не бывает протуберанцев… Минисолнце? Зелёный карлик?». Огня не было. Мягкое доброе тепло щекотало пальцы, тонкими зеленоватыми язычками пробегая по коже.
— Юр, — Михаил опрокинулся на спину и поманил «Альфу Центавра» за собой — солнышко послушно сдвинулось и зависло на пальце, словно мячик у виртуозного жонглёра. — Что значит этот ваш Путь Отцовства? Почему меня охраняли? Зачем я вам?
Юрий промолчал. Раздевшись, лёг рядом. Схватил с каменного подноса горсть орехов и методично стал раскалывать, складывая по горкам раздельно ядра и скорлупу — по всему видно, тренировал ущербную руку. И получалось это у него до того ловко, что, если бы Михаил своими глазами не видел, что плечо было вывихнуто, не поверил бы в травму.
— Юр, белку-то не изображай…
— Думаю.
— Как бы сказать так, чтоб ничего не сказать?
— Угадал, — усмехнулся Зубров.
— По-моему, у нас не так много времени осталось.
— Да знаю я! — поморщился он. — Только надежда-то умирает последний! Если ты сможешь выбраться, то излишнее знание отяготит твою жизнь. А, если нет?
— То надо б знать, за что всё это. И — зачем.
Юрий ткнулся лбом в сложенные руки. Михаил помолчал в ожидании ответа, а потом приподнялся и хлопнул друга по плечу:
— Ладно, забудь! Проехали.
Юрий вздрогнул, обернулся. Медленно покачал головой:
— Не проехали. Слушай. Только обещай мне…
— Да не нужны мне твои тайны! — огрызнулся Михаил. — Твои! Твоих Пресветлых! Своих проблем хватает, блин. Пошёл я… в компот купаться!
Поднялся и, пройдя пару шагов, тяжело скользнул в меховую яму. Ухнул, оказываясь в горячей воде. Сунулся с головой, вынырнул, зафырчал, отряхиваясь. Что-то преувеличенно-бодрое напевая, принялся смывать пот и пыль. Морщась, обмывал раны и царапины. Сперва они зудели, отзываясь на тепло и целебные составляющие ванны, потом распарились и стали только тихонько покалывать при натяжении мышц. Сошли корки крови и грязи, и под ними обнаружилась новая тонкая кожа. Разглядывая её, Михаил удивлённо хмыкал — тэра постарались на славу.
— Ты принял на себя судьбу своего двоюродного брата, погибшего на восхождении.
Михаил обернулся. Зубров говорил отрывисто и быстро. Словно заставлял себя.
— Он был тэра. Как и его отец. Подготовленный тэра с особой миссией. Когда ты принял на себя ответственность за его смерть, линии Судьбы сместились. Не спрашивай: как? — всё равно не отвечу, не моя эта вотчина — знать такое. Но факт — ты и так имел высокий потенциал, но, приняв будущее брата, стал уникумом. Потому и взяли под опёку.
— А Сашка? — спросил Михаил и тут же додумался: — Ах, да! Стал бы воином? Он же поэтому в армию попёрся…
— Нет. Он служил бы под такой защитой, что и себя бы мог держать в форме и на рожон бы лезть не пришлось, — хмыкнул Зубров и, отведя глаза, сглотнул: — Я бы постарался.
Медведев замер на миг. Вспомнилось, как сам рвал и метал, потеряв брата, сманенного в горы. Как не спал ночами, тупо глядя в потолок. Как бешено зубрил предметы — до умопомрачения, до тумана в глазах. Как гонял себя на тренажёрах, выводя с потом слёзы. Как дрался, стискивая крики ярости и боли глубоко внутри… Вспомнился Святослав, стоящий на коленях перед своим Ведущим. В покорности позы сквозило отчаяние. Тогда оно было не понято, не замечено, но вот теперь осознано с должным чувством. Не может страж оставаться сиротой. Невыносимо это существование для того, кто честен со своей совестью.
Локоть заломило острой болью. Вспомнилось прикосновение уходящего Святослава. Снова накрыло волной жара, пронзающего кости, опаляющего дыхание, сердце доводящего до одури…