— Власть? — спросил Медведев, не сводя взгляда с застывшего лица Юрия.
— О нет! Что ты! Они совсем не претендуют на мировое господство! — Полынцев усмехнулся. — О чём думает нянька, пока растёт малыш? О том, что он вырастет, и она станет не нужна. И добрая нянечка, совсем не по злобе, поддерживает малыша под ручки и не позволяет ему научиться ходить через собственные синяки и шишки! Нужность — вот единственная их цель. Мавр совсем не хочет уходить!
Юра-сан открыл глаза и без выражения посмотрел в потолок шатра:
— Нужность — не самоцель. Это лишь первая ступень понимания любви. Как мать нужна младенцу. Как грешнику духовник. Как оратору толпа. Нужность — корень взаимности. Начало притяжения душ и их слияние. Нужность и независимость.
— Это не отменяет вашего желания оставаться нужными всегда! И торможение развития homo sapiens ради этого!
— Не отменяет желания — да. Но на регулирование идеологических потоков нас толкает не желание нужности, а наша ответственность. Если мы не будем решать конфликты мировоззрений, то человечество пожрёт себя. В вас слишком большой заряд саморазрушения вложен. Он естественен для всех сильных сущностей мира. Как предохранительный клапан, чтобы не спятили. Но вы ещё не доросли до умения его применять.
— А вы доросли, значит!?
— А мы были до вас за тысячелетия! И немало учились, чтобы быть проводниками! Это наше место и долг по праву! — Зубров повысил голос. Хриплый, больной, он зазвучал угрожающе. В палатке стали пробуждаться люди.
— Ах, старшие братья! — усмехнулся Степан и бросил, словно грязью облил: — Каины!
Зубров рывком поднялся. Михаил едва успел схватить его, останавливая порыв. Юрий скрипнул зубами, заглядывая за плечи друга и бросая Полынцеву:
— Что ты знаешь, слепыш! Что ты понимаешь! Нахватался-нажрался по верхам отходов, и вообразил, что познал истину! Да тебя самого слепого свои же старшие вокруг пальца обводят!
— Какого хрена!? — Катько приподнялся на локте, щурясь на свет лимонного «солнышка», — Кому по репе настучать?! Дайте поспать, блин!
— Так! — Медведев рубанул ладонью по воздуху, разделяя спорящих. — Брейк! Договорите в другой жизни!
Усмехнувшись, «Раверсник» без возражения лёг и повернулся на другой бок. А Юра-сан упал на спину и снова закрыл глаза. Только лихорадочный румянец выдавал внутреннее напряжение.
Михаил растёр затёкшую шею, отогнал от Зуброва распалившееся «солнышко», поправил на нём одеяло и, подхватив куртку, поднялся:
— Пойду на свежий воздух. Покурю.
— Погодь! Я с тобой — пригляжу! — Кирпич рывком сел, быстро оправляя одежду и подтягивая ремень.
— Что здесь со мной теперь случится, — тоскливо махнул рукой Михаил, — Лучше за Юркой присмотри! — и вышел.
Лагерь спал. Стервы, припорошенные снегом, словно большие собаки, лежали, свернувшись калачиками, да прижавшись друг к другу. Если бы не напоминающие лица морды, да не строение тела, так похожее на человеческое: с рудиментами женских грудей и плавными изгибами бёдер — совсем бы не цепляло сознание. Ну, твари и твари, ну, мифическая порода рукокрылых, какой-нибудь подвид гигантских оперённых летучих мышек. Но иногда проскальзывающая в движении, в случайном жесте, в неосознанном поведении человеческая чёрточка заставляла задуматься о родстве. Но не от этого пробирало холодком. В конце-то концов, войны на земле не редкость и убивать сородичей люди привычны. Все люди — братья. Каины да Авели… Но видеть в тварях человеческое было противно.
Закурил, игнорируя появившихся за спиной тёмные громады горгулий. Молчат, не перечат, не останавливают — и ладно. В конце концов, он не рассчитывал, что вот так просто ему дадут гулять по лагерю. Не та он птица. Да и прецедент уже был.
Под большой сосной, стоящей в стороне от товарок, горел огонь. Самый настоящий костёрок, небольшой, но, судя по окрасу пламени, жаркий. Возле него, под широкими хвойными лапами, как под козырьком, сидела женщина. Она куталась в белый мех и иногда лениво шевелила угли палкой или подбрасывала дрова. Свернувшийся дугой за её спиной, скимен казался крытым золотистой шкурой роскошным диванчиком. Или троном. Михаил понаблюдал и, затушив и спрятав в карман окурок, решительно двинулся к Королеве. Горгульи за спиной не возразили. Только лёгкими тенями скользнули следом.
— Приветствую, Ваше Высочество!
Стратим подняла глаза. Холодные, спокойные, глубокие. Отвернулась.
Медведев усмехнулся, присел на корточки возле огня, протянул к нему руки:
— Что же Вы, Ваше Высочество, одна и на холоде? Разве не положено королеве отдыхать в уюте и тепле? Разве не должна она быть окружена верными подданными и телохранителями?