части. В таком состоянии я не смогу защитить моего мальчика. Есть одна идея. В человеческом обличие от меня тоже будет мало толку, но я хотя бы смогу быть рядом: «там» эти пернатые меня бы к нему не пустили. До крови кусаю руку, не позволяя себе кричать или терять сознание во время трансформации. Мерзкие серебряные капли стекают по пальцам, запястьям. Они тяжелые и липкие. При жизни никогда не думал, что серебро может быть таким... неприятным. И даже не догадывался, что когда-нибудь оно заменит мне кровь. Сознание взрывается черными пятнами, предметы теряют очертания. Так должно быть? Где-то далеко маячит мысль, что я поступаю как последний трус, сбегая перед очередной битвой. Кажется, я даже готов признать ее дельной... ...Прийти в себя оказалось довольно проблематичным. Человеческое тело отчаянно не желало поддерживать жизнь с такими повреждениями. Хотя оно и отказалось: очнулся я внутри какого-то ящика. Жуткий холод. Морг? - Эй! - голос срывается на хрип: застывшие связки тоже отказываются работать. Я и забыл, как плохо быть человеком. Особенно мертвым. Снаружи послышался звон разбитой чашки и пронзительный крик. Нечасто, похоже, у них трупы оживают? Усмехаюсь через силу. Пытаюсь пошевелить конечностями. Тело пронзает резкой болью, но левая рука и не думает шевелиться. Перелом, наверное... Интересно, у мертвецов кости срастаются? Ногой удалось ударить в стенку. Снаружи послышался трехэтажный мат. Здравствуй, матушка моя Россия. - Помо... - кашель судорогой сотряс и без того больное тело, - ...гите. Сознание снова плывет. Как, оказывается, слабо человеческое тело!.. Поэтому я и должен защищать своего малыша... ...Просыпаюсь я от резкой боли в груди. Из нее торчал шприц. Неужто наивные врачи пытались завести мое сердце уколом адреналина? Как им объяснить, почему я мертв? Хотя, судя по глазам медсестры, у нее есть своя теория на этот счет. Примерно по мотивам «Сумерек». Дергаю рукой в сторону стакана, будто случайно обрывая провода. Врач кивком головы просит помощницу принести воды. Прищурился, хмурится. - Простите, у нас неполадки с приборами, - хриплю, пытаясь что-то ответить, но не выходит. Человеческая оболочка слишком слаба для меня. И раны в ней не затянутся. Врач кивает, будто понимая все без слов. Но разве можно понять, каково это? Когда все тело обжигает холодом и в то же время опаляет адским пламенем? Когда кровь замерзает в венах и наливается непривычной металлической тяжестью, какая и положена серебру? Когда каждая клеточка тела хочет отделиться, выкинуть твое сознание из оболочки? Нет, потому что это не болезнь. Потому что пациент мертв уже больше года. Медсестра с водой вернулась достаточно быстро. Вода непривычно горькая, из-за нее желудок выворачивает наизнанку. Наверное, в следующий раз стоит оборачиваться здоровым. Или это все из-за новизны? Может, я потом привыкну? Отставляю стакан в сторону. Слишком много вопросов и ни единого ответа. Я даже не знаю, кому их можно задать. ...может, зря я пошел против Бога? Нет, нет, нет. Вглядываюсь в дверной проем, игнорируя вопросы врача. В палате напротив сидит мама Любима: его все-таки забрали в больницу. Ох... - Я в порядке, - почти не вру. По сравнению с маленьким человеком в соседней палатке я здоров. Моей жизни не угрожает целая армия крылатых воинов. Ну, почти. По глазам вижу, что ни врач, ни медсестра мне не поверили. Но, кивнув, ушли. И ладно. Готов признать: обратиться человеком было плохой идеей. Сил на обратное превращение у меня просто не хватит. Да у меня сил нет даже на то, чтобы держать глаза открытыми! Устало смотрю на такую же измученную женщину у больничной койки. Лица Любима не вижу, но точно знаю, что ему плохо. И виноват в этом я. Тихо скулю от невозможности выдержать накатившее отчаяние в одиночку. Подтягиваю непослушные ватные ноги к груди, из-за чего раны на животе снова открываются и начинают кровоточить странной красно-серебряной слизью. И закрываю глаза. Так устал... Честно, я не знаю, чем я думал, втягивая во все это стольких людей. Может, и Любиму было бы лучше, если бы его охранял кто-то другой, более сильный? Или... если бы он не родился вообще?.. Мысли путаются, и я проваливаюсь в мучительное забытье. Жалкое подобие сна, которое лишь отнимет еще больше сил. Я провалялся в этой чертовой больнице целых два дня. И сегодня Любиму исполнился год. Понимаете, самый первый праздник. Самый первый день, посвященный ему. И солнце встало из-за горизонта для него, и небо прояснилось для него, и лето растеклось по улице для него. Все-все исключительно ему. Потому что он заслужил. Любим перешагнул порог в целый год, он стал сильнее. ...и вылечился, наконец. Я бы кричал от радости, прыгал по палате, если бы мог. Зато искренне радовалась мама Любима. Я счастлив, что ему досталась именно она. Мысленно представляю взгляд ее Хранителя и усмехаюсь. Он-то точно не рад. Рывком поднимаюсь с постели, в очередной раз оборвав какой-то проводок. Наверное, меня уже прокляли врачи, но иначе как мне утаить отсутствие пульса? Сомневаюсь, что они долго будут верить в «неполадки с приборами». С трудом переставляю ногу, слышу, как она хрустит, вижу, как неестественно выгибается. Вообще не чувствую своих ног, если честно. Но мне все равно. Я скорее дергаюсь по направлению к выходу, нежели делаю шаг. И, облегченно выдохнув, опираюсь на дверной косяк. Как раз в это время измученная, но очень счастливая женщина, наконец, увидевшая долгожданное выздоровление своего чада, выносит Любима на руках из палаты. Губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Нет, я просто обязан его защищать. Вечно. И тут Любим поворачивает ко мне головку и смотрит прямо в душу своими невероятными янтарно-карими глазами. Замираю, не смея даже глотнуть воздуха. Почему-то кажется, что он все понимает. Что он знает меня. И запомнит. Но тут женщина заворачивает за угол, и мое персональное чудо исчезает. Только я уже запомнил его глаза. И готов снова сражаться. Чтобы они не смели закрыться навсегда. Неестественно дергаю рукой, пытаясь вывести в воздухе нужную руну, и, задушено прохрипев пароль дома моего мальчика, растворяюсь. Надеюсь, меня никто не видел: еще больше проблем мне не нужно. Я понятия не имею, что случается с моим телом, когда я его покидаю. Но без него легче. Эти пара дней вынужденного отпуска позволили сознанию полностью исцелить меня: от рванных, пропитанных ядом, ран остались только рубцы, а поредевшее оперение крыльев обросло заново. Только прежде чем исправлять это недоразумение в очередном бою, я должен кое-что сделать... кое-что подарить своему маленькому имениннику. - Я, Виктор, Ангел-Хранитель в первом поколении, изгнанник Рая и Ада, номер свидетельства пятьсот тысяч шестьсот шестьдесят шесть отделения сорок три бухгалтерии Междумирья, - и зачем весь этот пафос? Неужели нельзя все сделать по-простому? Но сейчас на кону стояло нечто слишком важное, чтобы так рисковать, - с этой секунды и вовек обязуюсь хранить верность человеку, который числиться моим подопечным по договору, заключенному в день моей смерти. С этого мгновения и навсегда я буду только его Хранителем. Наверное, я присягнул ему на верность сразу, как только выбрал именно его. И этот ритуал не имел бы смысла, если бы не одно «но»: теперь никто не в силах будет заставить меня отречься от Любима. Как бы они не хотели. Даже если этого захочу я. Потому что древние обычаи - закон для всех. Без исключения. А в придачу к этому, я буду чувствовать, что на душе моего мальчика. Чем он живет, чем дышит. Надеюсь, я не задохнусь на поле битвы, если ему станет совсем плохо. Но так я хотя бы смогу разделить его боль. Облегчить ее. Быть рядом, как и обещал. - Мы уж решили, что ты одумался, - резко оборачиваюсь, нос к носу сталкиваясь с Серебряным Воином. - А ты совершил еще большую глупость, чем я ожидал. - Иди к черту, - выплевываю ему прямо в лицо и, кажется, замечаю в его взгляде тень сожаления. Нет уж, спасибо, но вашего лживого сочувствия мне не нужно! Теперь точно. Теперь изнутри меня греет теплый янтарный взгляд. И я сильнее, чем прежде. - Приступим? - усмехаясь, спрашивает Серебряный Воин, и я с готовностью поднимаю меч. Сегодня, в этот самый день, я уверен, что одержу победу.