***
Конечно, после года Любим сам вполне мог сопротивляться части атак. Но он был слишком любопытным маленьким мальчиком. Поэтому стоит мне недоглядеть, он уже оказывался в беде. То на забор залезет, то книги на него упадут. Но самым страшным было отравление. Я... я тогда проиграл в крупной битве, и Любим добрался до таблеток. Я не знаю, как он вообще умудрился съесть целую горсть горького лекарства. И не знаю, как мне удалось его откачать. Я тогда чувствовал, как замедляется его сердечко, как скручивает живот и постоянно тошнит. Даже когда я перетянул часть боли на себя, ему легче не стало. Тогда-то я ворвался прямо в департамент и раскидал всех по углам. Серебряный Воин тогда сильно испугался: мои намерения проткнуть его ко всем чертям были вполне явными. Наверное, только поэтому они и поддались тогда. Любим выжил. А я готов был биться головой об стену от облегчения. Тогда я впервые подумал, что в одиночку не вытяну своего мальчика. Подростковый возраст - почти такой же опасный, как месяцы до года. Люди любят все сваливать на неустойчивую психику, да? А потом Любим пошел в школу. Знаете, какого мне было, когда злые, воспитанные в жестокости дети смеялись над именем моего мальчика? Хорошо, что он тогда не особо понимал причину их насмешек, а оттого не обращал на них внимания. Но мне все равно было жутко обидно. Эти дети, лишенные Ангела-Хранителя и большой души, еще смели что-то говорить Любиму, моему маленькому чуду! Я только поджимал губы. Так или иначе, они просто дети. Безгрешные существа до двенадцати лет. Чертенята. Ко второму классу все поняли, что перед ними необычный ребенок: гений, над которым навечно повисло звание «тридцать три несчастья». А еще он научился рисовать. И, поверьте, рисовал он великолепно. А вот я был плох. Мне никак не удавалось отразить все атаки, поэтому с моим мальчиком постоянно случались мелкие неприятности. Повезло, что он не задумывался об их причинах. Любим мог бы на меня обидеться, и я бы вряд ли смог это выдержать. В третьем классе он меня почувствовал. Это была пятница, шестое декабря. Я, пытаясь поддержать моего мальчика - в пух и прах разругались его родители, - сжал его руку. Он охнул и посмотрел на меня так, будто видел. С этого момента у меня появилось имя: «персональное привидение». Я был не против: намного приятнее поддерживать человека объятиями, если знать, что он их чувствует. В четвертом классе родители Любима развелись: я снова проиграл. И снова устал. Ангел-Хранитель матери отрекся от нее, и она в глубокой депрессии. Он сдался под давлением общественности... А он был намного опытнее и сильнее меня! Любим не знал, что делать. А чувствовал эту дыру в его груди, где бьется разбитое родителями сердце. Женщина вовсе не обращала внимания на сына, и мальчик не знал, что с этим делать. Я тоже не знал. Поэтому мне оставалось только сражаться, пока крылья не сломаются от напряжения. Может, они бы и сломались, если бы я в очередной раз не проиграл. Тогда мой маленький мальчик жил у бабушки и... она, напившись, избила его за свою любимую дочь. Я едва не отрубил этому чертовому Серебряному Воину голову. Из-за того, что Любим оказался в больнице, женщина пришла в себя и сразу рванула к нему. Все-таки, я действительно рад, что именно она его мама. В тот день я сражался за них двоих. И победил: департамент неббезопасности никак не может привыкнуть к моим приемам. Оно и к лучшему. Пятый, шестой, седьмой классы я не помню совершенно. Я устал так, что мой мозг уже просто не мог запоминать информацию. Странно, что я не отключался во время битвы. Странно, что я мог поднять меч. Я помню только оглушающий хруст костей, так похожий на аплодисменты, звучащие в честь моего мальчика. Помню сводящий с ума жар битвы, когда серебро закипало в венах, а крылья буквально горели. Такими же горящими были глаза Любима, они светились с каждой его победой все ярче. И помню чертову слабость, когда ноги подкашиваются и я растекаюсь по стене, не в силах даже сказать что-нибудь противное врагам. Она заставляла меня позднее смотреть, как Любим глотает горькие слезы из-за очередных насмешек или редкого поражения. Я выныриваю из воспоминаний также быстро, как погрузился в них. Нашел время, идиот. Оглядываю сомкнувшийся круг пернатых воителей. Сегодня моему мальчику исполняется двенадцать лет, а я, похоже, угроблю ему весь праздник. Нет сил даже подняться с колен. С ненавистью смотрю на Серебряного Воина, медленно отделившегося от своей армии. Пытаюсь шевельнуть хотя бы крылом, но не получается. Током прошибает всю спину. Хватаюсь за меч, но не могу даже вытащить его из ножен. Безвольно опускаю руку. Закусываю губу и, вскинув голову, поднимаю взгляд на Серебряного Воина. Он садится на корточки напротив меня и просто смотрит. Кажется, это самая настоящая дуэль глазами. Он отводит взгляд первым, и я окончательно без сил шепчу: - Тьма не бывает беспроглядной. Я все равно вам отомщу. За все.