Когда Ренка выдохлась, впервые излив словами боязнь за жизнь напарника, он молча кивнул на разодранную шею.
— А ты, когда подставлялась, о чём думала?
— Не помню. Я вообще не помню, как подставилась, — буркнула в ответ Марена, инстинктивно хватаясь за свежую повязку. — Как увидела, что эта мразь зубастая тебя по стене возит… Думала, всё, Белая тебя у меня увела. Опомнилась, когда мы уже в себя приходили.
Манек хмыкнул.
— Вот и я не помню. И давай не будем об этом. Если ты станешь меня каждый раз останавливать, нам лучше порознь, Мара.
Марена вздрогнула: он применил запрещённый прием. Но сердиться не стала. Похоже, Мануш оказался единственным, кому дозволялось назвать охотницу нелюбимым именем, не опасаясь возмездия.
В селении том их обложили, как волков на охоте. Манек ощутил скребущее душу предчувствие сразу, едва их, откликнувшихся первыми на призыв о помощи, встретила нестройная толпа местных жителей.
— Ангелы вы наши! — запричитала бабка в вышитом, аккуратно повязанном на белоснежную косынку платке. — Спасители! Нам вас Бог послал, не иначе. Вы поглядите, чего душегубы-то делают! Троих утащили, Матюша подрали, еле живой лежит…
На фоне тягостного молчания причитания раздирали слух, вызывая не сочувствие, а раздражение. Ренка шагнула вперёд, но Манек не дал ей взять слова:
— Ведите. Показывайте. Кого подрали.
Молодой мужчина метался в бреду по постели, сминая почти поглотившую его перину, превращавшую и без того неудобную пружинную койку в пыточное ложе. Повязки на теле, неумелые, слишком слабые, чтобы остановить кровотечение, пропитались алым. Из противоположного угла комнаты, расцвечивавшегося лишь причудливыми всполохами чадящей под иконами лампадки, сумрачно глядела молодая женщина. Она вся сжалась, теребя пальцами повязанный на шее платок и часто смаргивая набегавшие на запавшие глаза отчаянные слезы. Из соседней комнаты доносился детский плач, тихий шёпот и ежеминутные «мамааааня», протяжные и звонкие. Охотники приблизились к пострадавшему. Ренка бегло окинула взглядом метавшуюся фигуру, иссохшую, бледную, с выступившими под кожей костями, и закусила губу. Манек положил мозолистую ладонь на лоб раненного.
— Горит? — тихо уточнила Марена, уже знавшая ответ.
— Как уголёк в печи, — кивнул Манек. — Сколько дней уже?
Женщина в углу пошевелилась, встряхиваясь, и испуганно отозвалась:
— Третий. Бредит. Мы уже и травами, и лекарствами… Ничего не помогает. Жар не уходит.
Охотники переглянулись. Молчаливый диалог вновь прервал тонкий вскрик: «маааама».
— Маленький ребёнок-то? — уточнил Манек.
— Пять годочков, — ответила женщина и зачем-то добавила, — доченька. Четверо их у нас.
— Ну, пойди, уйми дитя-то, — предложил охотник ласково, а Ренка вздрогнула от просквозивших в его тоне стальных ноток. Женщина окинула их недоверчивым взглядом, но послушно засеменила в комнату. Рыдания притихли, сменившись едва различимым говором, перебивавшимся звонкими детскими всхлипами.
— Как ты думаешь, сутки, двое? — тихо уточнила Ренка, глядя на измученное тело ещё недавно полного сил мужчины.
— К ночи уйдет, — уверенно отчеканил Манек. — Он мёртвый уже, считай. Процесс пошёл. Из новых, видать. Быстро обращается.
Бросив угрюмый взгляд на притворённую дверь в соседнюю комнату, охотник приблизился к постели вплотную, вытащил нож и молниеносно, лишив всполошившуюся напарницу любой возможности возразить, вонзил под подбородок мужчины. Тот забулькав, затрясся, и через минуту затих.
— Зачем?.. — раздался за их спинами срывающийся возглас. — Зачем? Матеуш!..
Хозяйка дома стояла в дверях, держа на руках маленькую кудрявую девочку, взиравшую на них распахнутыми от ужаса глазёнками.
— Ты зачем Матюша порешил, злодей?! — не унималась бабка, следуя за ними по пятам. Манек, усилием сдерживая рвущиеся наружу ругательства, вытаскивал тело убитого им мужчины во двор. Требовалось ещё отсечь голову и, по-хорошему, сжечь труп. Но, судя по настроению сельчан, и то, и другое оставалось за гранью фантастики. — Коли помочь не мог, так бы сказал, обиды бы не держали!