— Материна работа? — поинтересовался Манек у жавшихся друг к другу четырёх девчонок, кучкой сидевших на диване по правую руку от двери. На коленях у самой старшей лежала раскрытая книга с красочными цветными иллюстрациями. Ренка, приглядевшись, поняла, что девочка читала сёстрам сборник сказок, и ощутила укол тоски: такая книга была когда-то и у неё. Тяжёлая, потёртая, с обтрёпанными краями страниц. Отец специально ездил за ней в город…
— Моя, — неуверенно пискнула одна из девчонок, кудрявая и светлоокая, на вид не старше шести-семи лет. — Они этих цветочков боятся.
— Кто? — непонимающе уточнила Ренка, скользя взглядом по небогатой, но аккуратно убранной комнате. Две широкие кровати тщательно застелены. На пестрых покрывалах величаво возвышались сложенные горкой подушки, по три в каждой стопке, с аккуратно подоткнутыми углами и вышитыми кружевными салфетками поверх. Пол был идеально чист, занавески раздёрнуты и подхвачены лентами. В одном углу, между окнами, на стареньком комоде стоял телевизор, тоже заботливо накрытый салфеткой. Контраст с первым помещением навевал жуть.
— Вампиры, — так же тоненько откликнулась девочка и спряталась за старшей сестрой.
— Кто тебя научил травам? — поинтересовался Манек, осторожно, чтобы не напугать, приблизившись к детям и присев на корточки. — Матушка или отец?
Девочка опасливо изучала его улыбку. Охотник искренне старался придать своему лицу открытое, доброжелательное выражение, но усталость и тревога, лёгкой тенью укрывшая сознание, отображались в каждой черте, как в зеркале.
— Вы такие умнички! — перехватила инициативу Ренка, озираясь с преувеличенным восхищением. — Как у вас чистенько и красиво! Или это матушка порядок навела?
— Мы, — смущённо ответила девочка. — Мы убирались. Матушке плохо сейчас. Папу забрали куда-то, а Ольгуня вчерась рыдала, мол убили вы папку. Сама видала, говорит. Правда, тёть?
Рена подошла к дивану, тоже присела на корточки и осторожно погладила ладошку младшей.
— Заболел твой папка сильно, Ольгуня. В поле покусали его, вот и болеет теперь. А маменька очень вас любит. Но ей, и вправду, тяжело теперь. А вы молодцы, помогаете. Какую красоту в комнате навели! И цветочки разложили. Дышится легко у вас, ароматно.
— Это Пеланя, — недовольно откликнулась старшая из девочек, без пяти минут подросток, кивая на заговорившую первой сестру. — В голову втемяшила, что вампиры боятся вербены. Матушка ей не разрешила первую комнату убрать цветами. Говорит, ни к чему это. Только сор носить.
— А я знаю, знаю, что поможет! — воскликнула девочка, инстинктивно сжав ткань на груди в ладошку. Рена, присмотревшись, обнаружила обвивающий шею шнурок. Такие же выглядывали из-за ворота платья у всех остальных девочек. Крестики, стало быть. — Я видела! Я венок за околицей плела, когда увидала, что парни к селу бегут. А за ними эти…
Пеланя всхлипнула, но сердито отпихнула руку старшей сестры и продолжила навзрыд:
— Один остановился, да как на меня поглядит! Глазищи что у совы — большие, яркие. Я ж думала, они по светлушку-то не ходят. А он на меня таращится, а сам как всё равно соображает чегой-то. Я увидала, что одного из парней рвут, да и смекнула мигом. Побежала, что духу было. Но приметила краем глаза, что нечисть, — девочка смешно, по-взрослому, сплюнула через левое плечо и шустро перекрестилась, — полянки с вербеной стороной обходит. Первый дом — бабки Гани, я не знала, заперта ли дверь. Она боязливая у нас, днем заложается, если отдыхает. Я, что было духу, к церкви. Влетела, на порог бросила вербену, что на венок брала, дверь захлопнула, заперлась, да под алтарь и нырнула. И не выдал Господь. А нечистый дверь дёрнул, туда-сюда походил, в окна поглядел, да и сгинул восвояси.
— Какая же ты храбрая! — восхитилась Рена, запоминая каждое услышанное слово. — Я б, наверное, прямо там со страху и померла бы, если б за мной такое чудище погналось.
Выражение лица Мануша стало серьёзным и задумчивым.
— А неча одной за околицу шастать, — возмутилась старшая сестра. — Мала еще. Глядишь, может и папку бы не утащили, коли б не ты.
— Дети, пора есть, — раздался усталый голос, и хозяйка дома застыла в дверях. — А вы идите своей дорогой. За стол не зову: угостить нечем.
Манек поднялся на ноги, склонил голову и, поманив за собой Ренку, вышел.
Церковь стояла на отшибе, чуть в стороне от деревни. Охотники приблизились к ней уже во второй половине дня, и опускавшееся солнышко вызолотило лучами силуэт деревянного креста над невысоким коньком крыши. Манек задумчиво обошёл деревянное здание, склонился к земле под окнами, едва не обнюхав её. Рена следовала за ним, не вполне понимая, что именно силится найти её напарник. Тот молчал, хмурясь. Покончив с осмотром внешним, Манек дёрнул скрипучую дверь и, уже занеся ногу над порогом, замер. Его брови сошлись на переносице, собрав на лбу густую сеть морщин. Склонившись, он погладил пальцами правой, искалеченной руки, порог.