— Никуда я не поеду! Я знаю про Пеланю. Это всё Матеуш. Его чёртова родня. От вас всех одни беды. Они мимо шли, зубастые, и прошли бы, не почуяв его и Пеланю. Троих парней порвали, чтобы крови напиться, так Матюш сказал. И ушли бы дальше, коли бы не…
Она всхлипнула, а Рена застыла, опасаясь проронить хоть слово. Манек, подошедший с очередным навильником, тоже замер, вслушиваясь в беседу двух женщин.
— Он мне божился, что никогда не охотился и не будет. Но как Пеля народилась, его как чёрт проклял. Нянькался с ней, с рук не отпускал. Как домой придёт — сразу к дочке. С собой брал чаще прочих. Рассказывал что-то, объяснял. Учил, стало быть. Вот и поплатился.
— Маманя, да как же так, — раздался тонкий голосок, и из темноты выступила Пеланя, в клешёном платьишке по колено и с большим бантом в густой светлой косе. — Так ты знала, кем папка был?! И не дозволяла меня учить?! Да коли бы умела, я бы…
Девочка сжала в ярости маленькие кулачки, вскинула голову и застыла, глядя на охотников. Внезапно развернувшись, она опрометью бросилась прочь, в темноту.
— Пеланя! — воскликнула Иляся, рванувшись за дочерью, но Рена опередила её, перепрыгнув сбитое граблями в кучку сено.
— Стой, — Манек схватил мать за плечо, удержав от погони. — Сами догоним. Иди к детям.
Та резко обернулась и охотник, уже было устремившийся следом за напарницей, застыл, увидев под сбившимся нашейным платком несколько аккуратных ранок.
Ренка металась по темноте, пытаясь различить в монотонном гуле опускавшейся ночи тихие шаги девочки. Светлая головка пропала из поля зрения почти сразу, и охотница замедлилась, выскочив за прореху в окаймлявшем огород частоколе на раскинувшийся луг. Тьма съедала пространство. Левее трава блёкло серебрилась под тусклыми, рассеянными лучами восходившей луны. Правее начинался чей-то сад, и кудрявые шапки вишен поглощали свет, упрятывая землю в густую кисею сумрака.
Рена, решив, что на скудно освещённом лугу девочка была бы заметна, бросилась вправо, на ходу выкрикивая имя малышки. Вряд ли бы та побежала за околицу: должна была сообразить, что там, в мягких лапах тьмы, сейчас находиться опасно. Выходит, пряталась где-то в деревне.
Марене вспомнился рассказ о её побеге от зубастых и упомянутый дом бабки Гани. Охотница беспомощно оглянулась, пытаясь сориентироваться, и помчалась наугад, выуживая из памяти направление. Посёлок, совсем небольшой, насчитывавший едва ли пять десятков дворов, в темноте казался огромной тушей, лениво приоткрывшей желтоватые глаза огоньков. Перебрёхивались собаки, оглашая окрестности хриплыми голосами. У кого-то в загоне монотонно блеяли овцы, не то просившие воды, не то встревоженные лаем. В темноте сада раздалось яростное мяуканье котов, не поделивших территорию. Людей почти не было. А те, кто оставался на улице, суетились у себя во дворах, торопясь завершить дела и нырнуть в спасительное нутро нагревшихся на дневном солнце домов.
Марена обежала поселок почти полностью, прежде чем сообразила, что изначально выбрала не то направление. Домик бабки Гани, притулившийся на околице, выступил из темноты нежданно. Темная гора невысокого бревенчатого строения нависла над покосившимся частоколом. Света в окнах не было. Чертыхаясь, Ренка подсветила себе телефоном, который здесь только на роль фонарика и годился: связи в самом поселке не было, чтобы отправить сообщение в охотничью сеть они с Манеком утром шли почти час по утопавшей в пыли дороге. Едва не навернувшись на отполированных годами порожках, состоявших из трёх ступеней шириной в одну доску, Рена отчаянно забарабанила в дверь.
Бабка Ганя открыла ей через несколько минут, прежде огласив тишину тяжёлым шарканьем ног и встревоженным бормотанием, сменившимся настороженным «ктой-та?». Старушка в узорчатом платочке, сейчас простоволосая, в длинной белой рубахе и высоких войлочных тапках, прятавших узловатые старческие ступни, лишь покачала головой.
— Не было её, ангел мой. Как есть не было. Я бы пустила, уж сиротку бы не испужалась. А ты, дочка, поди, мужиков-то подыми. Пущай обыщут всё вокруг. Всё скорее, чем самой. Пеланя — девка добрая, но вздорная. Иной раз с матерью побрешется, да и сгинет на час-другой. А потом выходит, как всё равно и не пряталась будто. Кто её знает, где хоронится.