— Не надо! — сиплый голос взвился, грозя достигнуть пределов слышимости, и охотник решительно зажал девушке рот.
— Марена, это я. Мануш, — отчётливо, едва не по слогам, произнёс он, глядя в огромные от темноты и страха зрачки пленницы. — Я помогу. Где они?
— Не надо, — помотала головой девушка, едва он убрал руку от её губ. Грязные, слипшиеся от крови и пота пряди хлестнули по щеке. — Не надо.
И она хрипло захохотала, запрокинув голову к скрытому тенями потолку подвала.
Охотник, пытаясь оценить повреждения, скользнул руками по тощему телу. Рёбра тяжело вздымались при каждом вдохе. Глубоко запавший живот казался прорванным насквозь острыми гребнями подвздошных костей. Груди, маленькие и опавшие, почернели от изукрасивших их синяков от укусов. Россыпь аналогичных синих соцветий покрывала внутреннюю сторону бедра.
Манек смахнул в сторону сосульки прядей. Шея оставалась нетронутой. Зато по рукам, словно метки самоубийцы, тянулась цепь неаккуратных точек, стянутых запекшейся кровью. Охотник приложил руку к артерии. Пульсация чувствовалась, редкая и слабая. Кожа, мягкая и податливая, проминалась под пальцами. Пленницу вряд ли посещали в прошедшие сутки, судя по состоянию ран и той грязи, что окружала её. «Натешились, выпили почти до конца и бросили умирать, — понял Манек, ощущая волну жгущей горло ярости. — Не добили». Положение было безвыходным: даже если он сможет её отсюда вывести, вряд ли найдётся способ восстановить здоровье и силы. И разум. Судя по тому, какой жар источала кожа, внутри тела уже бушевало воспаление.
— Ты… — едва разлепив серые, сухие губы, абсолютно нормальным голосом прошептала Марена. — Ты пришёл…
— Пришёл. Я же обещал, что буду рядом, — грустно улыбнувшись, произнёс Манек, склоняясь к её лицу.
Грудь девушки заходила ходуном, подбородок затрясся, выпуская на волю странные скрежещущие звуки, и охотник понял, что она смеётся.
— Я тебя вспоминала, — с трудом выдавила Марена. — Каждую чёртову минуту… Слышишь?!
Голос утонул в клёкоте, мало походившем на кашель, тело вновь затряслось,
— Тише, милая, тише, — Манек успокаивающе погладил Марену по волосам, коснулся бледной щеки. Кожа, холодная, тонкая, сухая, казалась натянутой на манекен тканью. Глаза глубоко запали, фиолетово-чёрные глазницы меняли их цвет, превращая дымчатый сумрак в скучную серость поздней осени. Манек попытался найти зацепку, хоть малейшую надежду, шанс, отказываясь понимать, что всё тщетно. Левая скула, изодранная настолько, что кожа свисала неаккуратными клочьями, невольно притянула взгляд, отвлекая от изуродованного укусами тела. Ударили когтями.
Справившись с мучившим её кашлем, Марена посмотрела на охотника мутным взглядом и произнесла свистящим шёпотом, останавливаясь на каждом слове:
— Они найдут тебя, Манек. Слышишь? Найдут. Поймут…
— Не волнуйся за меня, — охотник вновь успокаивающе погладил пленницу по волосам. — Ренка, мне очень жаль, что…
Он замолчал, не найдя слов. Это была ложь. По большому счету, его вины в случившемся было не больше, чем её. Бабы вообще не должны воевать, Манек всегда был в этом уверен. Не женское это дело — война. Не должна смерть и грязь касаться тех, кто самим Богом предназначен созидать жизнь. Но Марена считала иначе. И чёрт его попутал обрести слабую надежду, что одиночество, возможно, сможет отступить. Исчезнуть, развеянное упрямой настойчивостью охотницы.
***
Волосы у Кароля были в крови, как и лицо. Он нетерпеливо смахнул рукой набегавшие на брови капли и с жаром продолжил:
— Да не выцепить их нам! Никак. Они там засели, как в окопе. Что им, тварям, сделается?!
— Наверху окно есть, — задумчиво отозвался Манек.
— Окно? Кошачий лаз! — Пакош осуждающе дёрнул подбородком. — Уходить надо, нет других вариантов. И ждать.
— Мы их четвёртую неделю гоняем по всему Загорью, — сквозь зубы проронил Данек, не выпуская изо рта цигарку. — Если сейчас отступим, сволочи в горы рванут. А там всё. Нам с ними не тягаться. Упустим.
Манек, не сводивший задумчивого взгляда с небольшого круглого оконца, зависшего под самой крышей храма, молча пошёл вперёд.
— Ты рехнулся? Мануш! Куда? Сорвёшься! — Пакош поймал его за локоть, но охотник зло выдернул руку.
— Дан прав. Отпустим сейчас — считай, потеряли. Они пройдут через горы и вынырнут, чёрт знает, где. Мы не можем их упустить. Я попробую.
— Это самоубийство, — в спину ему буркнул Дан. — И людей не вытащишь, и сам убьёшься. Кароль ранен, мы вдвоём с ублюдками не сдюжим.