С радостью могу сказать, что я не очерствела настолько, чтобы не посочувствовать ей. Я встала и предложила ей пойти приготовиться к церкви. Мама, дескать, никогда не простит нас, если мы опоздаем.
Мы поднялись вместе, и не успела я закрыть дверь, как Урсула упала на кровать и зарылась головой в подушку, пытаясь заглушить рыдания. Она бормотала имена Анджелы и Кеннета, сопровождая их самыми страшными проклятиями. Она сказала, что ей хочется умереть, но — что еще ужаснее — перед смертью ей хотелось убить их обоих.
Совершенно не зная, что сделать или сказать, я побрызгала одеколоном носовой платок и вытерла ей лицо, изо всех сил пытаясь успокоить ее и молясь о том, чтобы не вошла мисс П., или, если она все же войдет, чтобы у меня хватило хладнокровия выдумать какое-нибудь правдоподобное объяснение. Сколько времени я трачу на сочинение всяких небылиц!
Но я все равно не спросила Урсулу, в чем дело, слишком хорошо понимая, что не желаю этого слышать.
Когда рыдания стихли, ее печаль переросла в гнев, причем такой силы, что Урсула не на шутку меня испугала. Схватив за плечи, она затрясла меня и затем рассказала обо всем, что случилось в последние два дня. Не отпуская меня, тараторя и впиваясь ногтями мне в кожу, с пылающими щеками поведала она бесстыдную историю своих злоключений.
Как я и подозревала, Анджела и Кеннет привезли ее на лесную поляну. Из рассказа Урсулы я поняла, что она охотно поехала с ними! Кажется, ей представилась возможность похвастаться перед Анджелой случаем с садовником, и та живо заинтересовалась этим. Задавая ей всевозможные назойливые вопросы и требуя побольше подробностей, Анджела вела себя, как подруга. По крайней мере, Урсула считала, что они крепче сдружатся, если она окажет Анджеле полное доверие. Урсуле также хотелось показать Анджеле, что, несмотря на свой возраст и невзрачность, она неплохо разбирается в жизни. В ответ Анджела — закоренелая лгунья! — сказала, что Кеннет души не чает в Урсуле и что сама она охотно выступит в роли сводницы, готовой сделать все, что в ее силах, для их обоюдного счастья. Потом она предложила отправиться тем же утром на пустынную поляну, которую они приметили в лесу. Далее Урсула призналась, что до самой последней минуты не догадывалась, что Анджела собирается поехать вместе с ними. Поэтому она выразила удивление, когда, добравшись до прогалины, Анджела тоже спешилась и попросила Кеннета дать знак, как только он захочет остаться с Урсулой наедине. Кеннет весело рассмеялся и ответил, что она, Анджела — свет и основа его жизни и что он не может, да и не хочет с ней расставаться.
Урсула говорит, что Кеннет находится в полном подчинении у сестры и делает все, что она скажет. Слова Урсулы прерывались рыданиями, она поведала мне, что Анджела, ничего не объясняя, приказала ей раздеться, и как только Кеннет обнажился, Урсула сделала, как ей велели, поскольку обезумела от страсти. С помощью Анджелы она тоже вскоре разделась догола и, думая лишь о мужской обнаженной фигуре Кеннета, стоявшей перед ней, направилась к нему, почти не сознавая, что делает.
Тогда-то они оба разразились безудержным хохотом, посмеявшись над тем, как она сложена, и заявили, что никогда в жизни не видели ничего столь же нелепого и неуклюжего. Они толкнули ее на мох и рассматривали так бесчувственно, точно она была пойманной рыбой или жабой. Они тыкали ее и щипали, дергали за длинные губы, называя петушком и утверждая, что на самом деле Урсула годится лишь для порки. К ней-то они и перешли, по очереди отламывая веточки с соседних кустов утесника: пока один сек, другая стояла позади Урсулы, удерживала ее ноги в воздухе и придавливала ее, время от времени упираясь ногой в грудь.
Расстегнув платье, Урсула показала мне синяки между грудями, куда впивались каблуки.
Затем оба ушли подальше в чащу, оставив ее на произвол судьбы. Она лежала там, прислушиваясь, и догадалась, чем они занимались примерно в пяти–десяти ярдах… Урсула сказала, что они нарочно шумели, сквернословили и описывали вслух свои действия. Не в силах больше терпеть, она начала одеваться, но вскоре они вернулись, и в эту минуту их отношение стало совсем другим: крайняя злоба и грубость сменились добротой, нежностью, состраданием. Они успокоили ее и объяснили, что это была просто проверка, которой они подвергают всех своих «друзей», прежде чем решить, что с ними делать дальше. Заявив, что она проявила поразительное мужество и терпение и что завтра все будет иначе, они попросили ее поклясться хранить тайну.