Но, несмотря на все их заверения, сегодня все было точно так же. Ее жестоко избили, и на сей раз они безобразничали прямо у нее на глазах, утверждая, что такая уродина, как она, должна быть еще благодарна им за разрешение смотреть на подлинную красоту. Кеннет сказал, что у нее наперечет радостей в этой долине скорбей, и Анджела предложила ей получать удовольствие от созерцания их утех.
В этом месте рассказа у Урсулы началась истерика: она говорила, что все равно жить не может без Кеннета, хочет чувствовать его внутри, хочет его член, и употребляла другие непристойности — я никогда бы не подумала, что подобные слова способна произнести леди.
Я больше не могла этого слушать и сказала, что если она не возьмет себя в руки, мы точно опоздаем в церковь. С величайшим трудом мне удалось хоть как-то ее угомонить и помочь вовремя собраться. Бедняжка была совершенно беспомощна — дрожала и хныкала, попеременно ругая и благодаря меня за отзывчивость. Мои действия были внушены страхом и в то же время сочувствием. Я опасалась, как бы мама не заметила, в каком она состоянии. В теперешнем своем настроении Урсула могла отбросить всякую осторожность и отомстить, разоблачив моих кузена и кузину, а стало быть, и меня, не задумываясь о последствиях, которые это разоблачение будет иметь для нее самой. В то же время меня интересовало, не рассказали ли ей Кеннет с Анджелой обо мне. Я тоже задрожала, но успокоила себя тем, что если бы Урсула что-нибудь знала, она наверняка призналась бы.
Когда подошло время выезда, ей стоило огромных усилий собраться с мыслями. Мы спустились вместе, спокойно разговаривая о том, о сем. Дорогая мама тоже задержалась и не обратила на нас внимания. Все мы сели в экипаж и тронулись быстрой рысью. Мама никогда в жизни не опаздывала в церковь.
Сегодня после обеда так пекло, что невозможно было усидеть на лужайке. Анджела предложила поступить, как в Индии, и немножко вздремнуть. Мама не соглашалась, утверждая, что не собирается поощрять в молодежи лень. Анджела (которая, как обычно, решила добиться своего, но действовала, как всегда, хитростью) вкрадчиво заметила, что они с Кеннетом всю жизнь спали после обеда, и это пока не имело дурных последствий. Сегодняшнюю погоду, продолжала она, впору сравнить с восточной. Мистер Гарет, разумеется, и слышать об этом не желал.
— Полная чушь! Разница огромная, — и он ушел вместе с Урсулой, сказав, что соскучился по ней за неделю. Они отправились, так сказать, побродить.
Мы снова встретимся за ужином, а затем — за вечерней молитвой. Мисс Перкинс пошла проведать миссис Торнтон. У ее малыша все еще очень высокий жар. Это всех так печалит — мама собирается нанести пару визитов и подбросит ее по пути в деревню. Я спросила маму, можно ли поехать с ней, но она ответила, что я должна остаться и развлекать кузена и кузину в ее отсутствие. Анджела тотчас сказала, что хочет показать мне шашки, привезенные из Индии. Она заявила, что это необычный набор и она будет признательна, если я помогу ей распаковать его.
Сегодня — воскресенье, и возможно, Господь меня защитит. Ведь мама с мисс Перкинс на время уехали, и хоть я слышу слабые звуки из соседней комнаты, мои кузен и кузина пока не приходили.
Нужно постараться доучить французский.
Я выплакала все глаза. Ужас, позор и растерянность ставят меня в такое трудное положение, которого не в силах вынести ни один человек. А обязанность подробно описывать эти постыдные сцены — еще омерзительнее. Перо выпадает из моих влажных пальцев, я с трудом могу писать. Голова идет кругом, и я сомневаюсь в своей способности ясно видеть и мыслить. Но мне уже слишком поздно пытаться ускользнуть от них, потому что САМОЕ СТРАШНОЕ ПРОИЗОШЛО, и я навсегда связана с ними своим полным вырождением. Но что хуже всего: я обречена жить вместе с Урсулой — свидетельницей всего случившегося, этим порочным созданием, которое ЗАВИДУЕТ МНЕ и ЖЕЛАЕТ ОКАЗАТЬСЯ НА МОЕМ МЕСТЕ! Вымещая на мне свою ненависть и ревность и не задумываясь о том, через что мне довелось пройти, она смеется над моим горем и изводит меня, насколько ей хватает смелости, — к безграничному восторгу двух других.
Она сидит на кровати и смотрит на меня, точно какая-то злобная бесовка. Я все еще одета в длинный розовый корсет, принадлежащий Анджеле, и черные чулки. Верх корсета обнажает грудь, и Анджела так туго его зашнуровала, что я с трудом могу дышать. Китовый ус врезается в кожу, ведь на мне нет сорочки, защищающей от грубой подкладки. Этот панцирь причиняет еще больше неудобства из-за удушливого зноя (нестерпимого даже сейчас, глубокой ночью). Широкая кружевная оборка вдоль нижнего края вся мокрая и окровавленная, ведь Кеннет с Анджелиной помощью порвал меня ради собственного удовольствия!