Мы поужинали на лужайке. Я почти ничего не ела, хоть и умирала с голоду. В голове вертелась лишь одна мысль: пораньше уйти и избавиться от ужасного корсета, пока Урсула не поднялась наверх. Как только закончилась трапеза, я, задыхаясь от страха, попросила у мамы разрешения лечь спать, сказав, что совсем измучилась от изнурительной жары. Однако она решительно потребовала, чтобы я осталась в их обществе, добавив, что на улице стало прохладнее, а я уже немного отдохнула после обеда. По ее мнению, валяться в постели — чрезвычайно дурная привычка, способствующая наихудшему из пороков — лени. Викарий, разумеется, искренне согласился с ней и пустился в рассуждение на эту тему. Я убедилась, что он пересказывает одну из своих проповедей, которую я слышала когда-то давно. Но мама и мисс Перкинс слушали его с живым интересом, а Кеннет с Анджелой хихикали, прикрываясь ладонями и не сводя глаз с Урсулы, в которой стремительно закипала лютая злоба. Что же касается меня, его слова влетали в одно ухо и вылетали в другое, ведь я была озабочена совсем другим. Я думала о том, как мне раздеться, чтобы любопытная Урсула не увидела корсета? Возможно, удастся снять его, надев поверх ночную рубашку? Но даже в этом случае — как от него потом избавиться? Как я объяснюсь, если она заметит его? Никак. Не довольствуясь моей бедой, Урсула наверняка еще и возненавидит меня за обман. При ее-то отношении к Кеннету она сделает все возможное, чтобы уничтожить меня, а Урсула на многое способна. Я уже готова была расплакаться, но что было сил сдерживала слезы, радуясь вечерним сумеркам, в которых наши лица проступали расплывчатыми, неясными силуэтами на темнеющем синем небе.
Казалось, Анджеле и Кеннету глубоко наплевать на весь свет.
Я знала, что они понимают, в каком я положении. Я вспомнила Анджелин смех на лестнице. Они хотят, чтобы Урсула все узнала? Неужели они настолько уверены в себе? Они думают, будто могут безнаказанно делать все, что пожелают? Ясно, что они с младых ногтей погрязли в пороке и прямо на глазах у своих безумно любящих родителей ловко избегали разоблачения. Но Урсула опасна — она нездорова. Мне казалось, что она утратила душевное равновесие и способна действовать, не задумываясь о последствиях. Интересно, осознают ли они это? Теперь я была готова на все, лишь бы их низменные поступки не раскрылись. Ведь я замешана во всем точно так же, как они, и каким способом, с помощью каких улик смогу я доказать, что была их жертвой, а не добровольной сообщницей? У меня что, языка нет? Естественно, все удивятся, почему я молчала и ничего не рассказала. В голове роились вереницы вопросов… безнадежных, не имеющих ответа… Я вытерла влажные ладони носовым платком и попробовала думать о другом. Я подумала… попыталась вообще перестать думать и послушать викария.
Когда он закрыл Священное Писание, мама встала, давая понять, что пора расходиться. Моим первым желанием было ринуться вверх по лестнице. Но, разумеется, нам нужно было сначала забрать в холле свои лампы и пожелать друг другу спокойной ночи.
Наконец я придумала план: пойду в ванную и сниму корсет, снова оденусь и, спрятав его под платьем, подожду, пока Урсула отвернется, а затем брошу его в ящик комода.
Едва мы поднялись наверх, я удалилась, как и задумывала. Поскорее раздевшись, еще раз попробовала развязать шнурки на спине, стараясь сохранять спокойствие. Я не могла дотянуться до узлов — в зеркале я увидела, что Анджела завязала шнурки не бантиком, а узлами, — и поняла, что это займет не один час. В отчаянии я начала искать ножницы — их нигде не было. Расплакавшись, я снова оделась и вернулась в свою комнату. Придется оставить эту ненавистную штуку на себе — хоть кожа на груди уже натерлась, исколотая острыми, торчащими пластинками китового уса, — или спрятать ее под ночной рубашкой до утра… Я не отваживалась перебегать из комнаты в ванную и обратно, опасаясь, что мои многократные приходы и уходы привлекут внимание мисс Перкинс. Я знала, что в таком разбитом состоянии не выдержу и проговорюсь.