Соскользнув по Урсулиной груди вниз и нарочно вытерши свою мокрую шерстку о ее лицо, Анджела отошла в сторону и наблюдала за ней со скучающим омерзением на своем прелестном личике.
Затем она подошла ближе и, старательно прицелившись, дважды пнула Урсулу. Бесполезно. Потом Анджела подошла к моему рукомойнику и, взяв кувшин с холодной водой, вылила ее на Урсулу.
Это подействовало мгновенно. Тело Урсулы, словно опаленное огнем, задрожало и рухнуло на промокший ковер. Она затряслась в отчаянных, но почти неслышных рыданиях.
Не обращая на нее никакого внимания, точно она была таким же макетом, как и тошнотворная штука у нее на поясе, Анджела протянула мне ключ от моей двери и ушла с братом, оставив меня саму разбираться с Урсулой. Хоть я и обезумела от страха, сознавая, что́ мне еще предстоит, я все же не отважилась обратиться к Анджеле, ведь теперь, когда игра была окончена, на лице у нее застыло выражение злобной жестокости, и я понимала, что напрасно требовать от нее сочувствия. В самом деле, я до сих пор ни разу не замечала, чтобы она проявляла малейшую человечность к кому-либо, за исключением брата, и даже Кеннет иногда попадался под горячую руку. Я помню тот день в лесу… и еще одну ночь… Разумеется, я не знаю, как она обходится с ним наедине. Но когда мы вместе, Анджела почти все время молчит, думая лишь о своем и его удовольствии, игнорируя меня и не интересуясь моими страданиями, желаниями или страхами. Когда за ними закрылась дверь, я испытала благоговейный ужас и ненависть к обоим. Я знаю, что если бы не ее дурное влияние, Кеннет не оставил бы меня ухаживать за Урсулой в одиночестве.
Глянув на себя в зеркало, я достала из своей шкатулки для шитья ножницы и избавилась от испачканного розового корсета. Мое тело было исполосовано длинными пунцовыми рубцами: пластинки китового уса врезались в кожу. Полушария грудей были окружены ореолами из болезненных крошечных ранок.
Я была грязная и липкая. Растирая натертую кожу, я подошла к рукомойнику освежиться, но вспомнила, что кувшин пуст. Мне не хватило смелости выйти в коридор и сходить в ванную за водой. Урсула по-прежнему лежала на полу несчастной дрожащей грудой. Я быстро набросила на себя ночную рубашку и, наклонившись, попыталась перетащить ее на кровать, но Урсула свирепо вцепилась в меня, оцарапав ногтями, и я не отваживалась к ней больше приближаться.
Тихо постучав в Анджелину дверь и не услышав ответа, я повернула ручку и вошла. Кузина спала в одиночестве. Растормошив ее, я спросила, что мне делать. Однако она, открыв глаза, отвернулась и равнодушно сказала, чтобы я оставила ее в покое.
Покрывало на моей кровати смялось и испачкалось. Теперь я поняла, почему Анджела всегда набрасывает на свою кровать большое, толстое индийское одеяло, которое она складывает и хранит в своем расписном ларце — как раз для подобных случаев.
Я в поте лица наводила порядок. Мне пришлось поторопиться, ведь главное — все должно высохнуть до утра. Снова прокравшись в Анджелину комнату, я взяла ее кувшин и краем своего полотенца принялась вытирать следы. Занимаясь уборкой, я пыталась придумать историю, которую могла бы рассказать утром, если мисс Перкинс заметит какие-нибудь пятна.
Уже рассвело.
А я все еще сижу здесь и пишу. Я исписала множество страниц, но сомневаюсь, что кто-нибудь их прочтет. Я не решаюсь лечь в постель, несмотря на жуткую усталость, и продолжаю писать — лишь бы не уснуть. Урсула по-прежнему лежит на полу. Думаю, она уже спит. Я пыталась поднять ее, но она слишком тяжелая. Я молюсь о том, чтобы чуть позже, когда она отдохнет, мне удалось уговорить ее перебраться в постель. Я ухитрилась надеть на нее ночную рубашку, не разбудив ее. Кажется, она до сих пор ничего не чувствует. Такая бледная, что аж страшно.
Кеннет! Ах, Кеннет, зачем ты это сделал?
Зачем ты меня оставил?