‒ Нет там никакого огня… Это от усталости и нехватки воздуха галлюцинации появляются. Потерпи, боец. Дыши глубже. Ведь сможешь же?
Карпов приподнялся, сел, несколько раз глубоко вздохнул.
‒ Ну вот! Легче стало?
‒ Немного.
‒ Вот и прекрасно! Продолжаем движение.
«Спутник» помог Карпову подняться, поддержал его, когда тот переступил с ноги на ногу, сказал подвернувшемуся Сергею:
‒ Земляков, помоги в случае чего товарищу.
‒ Есть, товарищ командир!
‒ Пошли, дорогие. Пошли. Осталось немного.
«Спутник», конечно, знал, сколько предстояло пройти, хотя и трудно в полумраке ориентироваться, но внутри трубы была связь, а он более ориентировался по времени, на среднее время прохождения, делая поправку на усталость группы. Он и сам устал и знал, что лицо его к этому времени покрылось грубыми складками, под глазами больше обычного набухли мешки, но и у всех лица не пылали здоровьем, скрытые под масками из копоти. Откуда она бралась здесь, не понять, хотя можно предположить, что копоть от загазованности, остаточного метана, которым пропитаны стены трубы до последнего самого мелкого атома, и теперь он выходил в трубу, смешивался с воздухом, отравленным дыханием сотен бойцов, и получалась смесь, от которой кружилась голова и накатывали галлюцинации. В такой ситуации оказаться на пять, десять минут ‒ подвиг, а что тогда говорить о вторых сутках, когда, казалось, плавится мозг от напряжения, ‒ это не сразу поддаётся осознанию. В какой-то момент Карпов, немного придя в себя от глубоких вздохов, а более от внимания командира группы и баллончика, радовался, что полегчало. И не хотелось вспоминать, что дал сегодня слабину, вынудил командира суетиться, придумывать и говорить детские слова. Парни не осудят, поймут, но стыдно сделалось перед самим собой. И он не стал ни оправдываться, ни просить прощения, тем самым ещё сильнее заставив бы себя устыдиться.
Он и у отдушины долго не торчал, отодвинулся, позволил другим хватануть воздуха, казавшегося чистым кислородом и мгновенно придавшего сил и настроения. И он пошёл далее, вспоминая «Спутника», годившегося ему в отцы, и ставшего им на несколько минут, которые он запомнит теперь на всю жизнь. К нему подошёл Земляков, подал почти пустую бутылку с водой, предложил:
‒ Попей!
‒ А сам?
‒ Сам потом. Сделай полглоточка и оставь себе. Пригодится.
Виктор, изогнувшись, промочил рот и, всё-таки возвращая бутылку, пожал Землякову руку. Эта капля воды заставила Карпова ещё более воодушевиться. Теперь почему-то и Земляков, и идущий рядом с ним Медведев, и даже молчун Володя Громов показались в этот момент необыкновенными пацанами, такими, какими он их навсегда запомнит. Если вчера, когда ныл о курении, они казались чёрствыми и сухими мужланами, в коих не имелось и капли сострадания, то теперь всё поменялось. Они стали своими в доску, с ними теперь можно жить и не тужить.
Подземная людская вереница продвигалась под землёй всё ближе к конечной точке, где бойцы получат приказ к наступлению, каждому проговорят их действия, на картах покажут примерный маршрут, и тогда только вперёд, только к победе. Но пока все знали, что ещё много будет испытаний, прежде чем они окажутся на свободе, вырвавшись из трубы, и надо терпеть и терпеть.
Стиснуть зубы и терпеть.
12
В последнее время Екатерина Землякова окончательно заскучала без мужа. Если на первых порах у неё складывалось терпимое отношение к решению Сергея отправиться на СВО, тогда мечталось: вот сходит муж, что-то заработает, и тогда они расплатятся с долгами и опять займутся своим, пусть и арендованным, полем. Оно осталось под зиму после посева озимой пшеницы, весной надо лишь внести удобрения, задержать влагу боронованием и ждать урожая. Это в идеале, но идеала не получилось, потому что сеяли практически в сухую землю, дождей не было до морозов, она взошла лишь местами, а это значило, что посевы за зиму погибнут. Всё это она знала со слов Сергея, потому что сама не особенно вникала в его занятие. Её обязанность по работе ‒ обработка платёжек и прочая бумажная канитель. И вообще она во всём доверялась мужу, даже когда он отправился воевать, решив хотя бы таким образом немного заработать, чтобы спасти весной положение своих пошатнувшихся дел, и она не видела в этом ничего особенного, тем более драматичного и почему-то сравнивала нынешние военные заботы с его службой в армии: отслужил и вернулся здоровым, и особых причин переживать не имелось. Она примерно так считала и в этот раз, но изменила своё отношение к происходящему, задумалась, когда в Степном прошли похороны погибшего бойца, а вскоре и ещё одного. Вот только тогда она поняла, что это такое ‒ война! И сделалось страшно за Сергея, ходила как в тумане, от мыслей разрывалось сердце, и ругала себя за такую неосмотрительность, позволившую допустить эту ошибку, не до конца поверив, что идёт настоящая война. И уже жалела, что отпустила его, не зная всех его устремлений.