— Господин мэр! — воскликнул обрадованно Гулливер. — Добрый день! — он повысил голос, как будто разговаривал со слабослышащим. Подойти он пока не решался.
— Да-да, добрый день. Чего вам? — невнятно ответили с того края.
— Господин мэр, у меня дело чрезвычайной важности. Я журналист из…
— Не говорите, откуда вы, — сердито мямлил человек.
Общаться так было решительно невозможно. Гулливеру хотелось как можно быстрее донести свою просьбу. Он пошёл мимо тёмных рядов.
— Не подходите, говорю я вам!
— Что? Вас плохо слышно, — Гулливер ускорил шаг, но, к своему удивлению, бюро оставалось всё таким же удалённым. Он почти побежал. Зал отозвался на его шаги гротескным грохотом колоссального размерами собора. Бюро оказалось кафедрой, возвышающейся целым зданием. Человек, сидевший наверху, был огромен. Тяжесть всего мира, казалось, притягивала его к земле.
— Ваша честь, — пролепетал Гулливер, узнавая под чёрной судейской мантией и шапочкой хозяина гостиницы, — ваша честь… вы же знаете в чём дело? Это они, это они, — указывал он назад, оправдываясь неизвестно в чём.
Сверху раздавался громовой раскат:
— Ибо пришёл ты в моё царство незваный, с неясными намерениями. И стражи мои будут испытывать тебя и карать тебя за деяния несчётные.
— Но я пришёл заступиться за потерянного…
— Считай свои дела…
Гулливер замотал головой, отрицая какую-либо мысль о вине.
— Я ни в чём… я ни в чём…
— За гордыню… за высокомерие… за… — каждое слово сверху вбивало его, словно гвоздь в землю. Гулливер становился всё меньше, укорачивался всё быстрее, — за надменность…
— Не виноват… не виноват… — Гулливер падал всё ниже, ниже, уменьшившись до размера ножки стула.
Под одним из стульев он увидел ту женщину, из угла.
— Бегите прямо, там будет дверца. И прямо в неё. Ничего не бойтесь… ничего не бойтесь, — шептала она. Гулливер, приставил ладонь к уху, но не разобрал ни слова. Она, как раньше, тяжело помахала вперёд, и он, не чуя в себе души, побежал под яростные раскаты.
Сначала издалека дверца казалось малюсенькой. С мышиную норку. Он нагнулся, чтобы хотя бы её рассмотреть. Но, приближаясь, он тоже уменьшался. Скрипнув, затворил её за собой. Духота и темнота нахлынули на него. Везде сновали огни. Огромными багровыми сердцами в зареве факелов бились молоты. Тысячи рудокопов, скальных шахтёров трудились в этом чёрном, тягучего воздуха чреве. Гулливер стал спускаться к ним. Люди, ещё меньшие по размеру, совсем по пояс, останавливали работу, подходили ближе, обступали густо, словно луговая трава. «Это гномы, — заработал внутренний диктофон, — это адские гномы, добывающие чёрные угольные души». Издали к нему стало приближаться что-то светло-синее, прохладное. «Белоснежка? — задыхаясь, замедляясь, вертелась бобина мыслей, — Белоснежка… спасибо меня…».
— Белоснежка, — Гулливер обнял мягкую рыжеватую шкурку, — спасибо меня.
— Допился, понимаешь ли, — скрипучий голос вырвал из его объятий полуоблезлое манто и погладил шкурку. Теперь это был морщинистый старик, похожий сразу на Вагнера и Ричарда Оуэна. С молотобразной нижней челюстью и круглыми, совиными глазами. — Допился.
— Это же был только кофе? — спросил Гулливер, вставая и оправляя пиджак и брюки.
— Хорошо, что мой дом рядом с трамвайной остановкой. Ничего не болит?
— Вроде нет, — он ощупывал тело.
— Грохнулся прямо умывальником на подножку трамвая.
— Как это, трамвая? Ничего не было, что ли?
— Ничего не было, ничего не было, — по-бабьи передразнил старик. — Полюбуйся на тётушку, — и он помотылял перед лицом Гулливера старым лысоватым манто. — Теперь ты не новичок.
— Что происходит в этом городе? — Гулливер потряс головой. Изнутри, нарастая гулом, надвигался локомотив ноющей боли.
— Теперь ты не новичок… — Старик присел рядом и, поглаживая манто, стал рассказывать.
— Около полутора месяцев назад я получил письмо от своей тётушки Салли Мартенс, живущей в далёком городке Странжвилль. Она писала, что годы её уже не те, что трудно одной справляться по дому и что стала совсем слаба на память. Поэтому, пока она ещё в трезвом рассудке, хотела бы посмотреть на своего любимого племянника. То есть на меня. Как только смог, я бросил все дела и однажды вечером старый, потрёпанный «Грейхаунд» доставил меня в городок. Жители указали дом Салли Мартенс. Скажу честно, городок сразу же показался мне пошловатым и бессмысленным. Никогда ещё мне в моих странствиях не приходилось проникать так глубоко в самую суть мещанства и одиночества. Само собой, никакой тётушки не было.